Сергей Кузин: «На пути к чему-то новому — не важно, к чему — я всегда делал гораздо больше неправильных вещей, чем правильных» Страница 1 из 3

Анатолий Голубовский




Сергей Кузин. До появления «Камтугезы» с ним и Соней Сотник я не очень-то слушал радиоголоса в принципе. Ну, как не слушал. Музыку — да. И то выборочно.
А в этом случае захотел познакомиться. И поспрашивать.

***
Насколько на вас повлияло то, что вы росли не Союзе, а в Германии?

-Ну, наверное, как-то повлияло. Хотя, когда человек сам о себе рассказывает, о том, что и как на него повлияло, это отдает какой-то шизофренией. Такое проще оценить окружающим. Я вырос такой, какой вырос и никогда не задавался вопросом, что на меня повлияло больше или меньше. Но точно знаю, что если бы рос не в Германии, то вырос бы, в первую очередь, на другой музыке. Так уж получилось, что в семь лет я стал делать первый каталог: взял у мамы большой гроссбух, написал на нем «Рок» и начал вклеивать в него вырезки из журналов, в основном западногерманских. Отец по работе часто ездил за стену в Западный Берлин и привозил оттуда «Bravo» и другие журналы. У нас ловились западные каналы — ORD, CDF, а там была замечательная передача Musikladen, на которой в студии, вживую играли гранды мировой рок-музыки. Перечислять всех и громыхать названиями нет смысла. Я их увидел в 7-8 лет, когда мои сверстники в Союзе не имели, во всяком случае, легальной возможности, это сделать. Слушать — не знаю, но смотреть — точно. И я сошел с ума в 7 лет — пытался переводить названия групп, тексты, меня все это очень интересовало.
И еще очень важный момент — читать я научился гораздо раньше, чем пошел в школу, в пять лет, и когда пришел в первый класс, читать не только умел, но и любил. Первые два или три года это было проблемой — обычно читал по 2-3 книги сразу. У меня их забирали, ночью я накрывался одеялом и читал с фонариком, мама, понятно, ругалась, что порчу зрение. Так вот. В ГДР книги можно было очень легко купить — очевидно, снабжали по спецразнарядкам. В 8 лет я сам купил восьмитомник Конан-Дойля — откладывал деньги с завтраков. До сих пор помню — черно-красные такие обложки. А когда бывал на каникулах у родственников — в Нижнем Новгороде, Москве, видел, что в Союзе с книгами туго.
Наверное, вырос снобом в этом смысле, потому что, когда приезжал в Союз…

-Стоп. В чем проявлялся снобизм?

-Не по отношению к окружающему миру. У меня не было для этого никаких оснований. Просто среда так распорядилась: я видел, что мои сверстники не знают толковых групп, не имеют возможности носить нормальную одежду, даже жвачек у них нет. А для меня это не то, что не было показателем — я вообще не обращал на это внимание… Пожалуй, не снобизм — это я неправильно сформулировал. Но этакое внутреннее чувство превосходства было и впоследствии оно здорово помешало.

-Первый каталог в семь лет. Уже тогда возникла определенность «чем хочу заниматься»?

-Нет. У меня была детская мечта стать великим гитаристом. Отец привез маленький переносной Philips c фронтальной загрузкой аудиокассеты, я на него записывал всякий рокешник, и когда родители уходили, то брал швабру, тырил мамин парик и изображал. Вырос я на глэме, а там много всего яркого, блестящего. Но нельзя сказать, что была прям столбовая дорога — в музыкалку я ходил по классу фоно, гитару отец покупать отказывался. В четвертом классе впервые, наверное, проявил свой, мягко говоря, разносторонний характер и заявил, что не пойду в пятый класс по фоно, если мне не купят гитару. Купили какую-то дешевую железную гитару, и я начал жечь. Было еще двое таких же пятиклассников, песни мы писали сами. Группа называлась «Динамит».

-И как все это трансформировалось в радио?

-Все было по-другому. Радио появилось, когда мне уже было под 30. Нет, я слушал, конечно, радиоголоса — в основном Голос Америки и Радио Люксембург. Где-то в 77-78 году попал на Севу Новгородцева. Он был первым человеком, услышав которого, я подумал, что это может быть профессией. Хотя он был не первым русским голосом RJ, говорящим о хорошем роке, который я услышал. Но первым, которого не просто слушал, а прислушивался. У него было свое мнение, которое не всегда совпадало с моим о тех или иных группах, я с ним спорил, но он, безусловно, является тем радиоголосом, который повлиял на меня в том смысле, что «если у тебя есть мнение, то говори о нем, даже если тебе оппонирует великий гуру»

-Как-то не корреспондируется образ этого пацана с тем, что он потом двинул в военное училище

-Ничего космического. Отец заставил. У меня вообще не было в жизни никаких прозрений в духе «я проснулся и...», «меня озарило»…

-)))Вообще в это не верите?

-Не хочу ничего обобщать, но за свои 52 года я не сталкивался ни с какими волшебными ситуациями, прозрениями, озарениями и прочим. У меня все — через кучу ошибок, через мордой обгазон, через 158 неправильных проб…

-Так у большинства людей ведь так и происходит

-Об этом и говорю — я такой же. А училище — я приехал в Минск, когда заканчивал школу и попал, как принято говорить, в плохую компанию. Гитара, вино, каратэ, драки на дискотеках. К концу школы, а заканчивал я в олимпийском 80-м году, драки и вино стали превалировать

-Исключать из школы не пытались?

-Я стоял на учете в детской комнате милиции, из школы меня выгоняли несколько раз на день, но не смотря на это, ездил в 10-м классе в Москву на олимпиаду по литературе. Так что с лицемерием в нашем учебном заведении был полный порядок: драть — драли, а чтобы не позориться посылали участвовать.
Поступил я на факультатив в БГУ — истфак на английском. А я очень интересовался — во всяком случае, так мне казалось — историей Древнего Мира. Рим, Греция, сравнение богов, легенды, мне казалось, что это круто и складно увязывалось с моими изысканиями рок-н-рольных текстов, было множество разных аллюзий…

-Английский к тому времени уже хорошо знали?

-Нет. На уровне знаний текстов песен. Немецкий — да. Английский — лучше многих окружающих, все-таки много песен слушал, но знанием это назвать было нельзя

-Ну, знание одного иностранного языка облегчает изучение следующих

-В общем, да. Немецкий — базовый, мне в последствии было проще…
Так вот, отец приехал из очередной командировки, посмотрел на мою жизнь, что я уверенно, как тогда писали, качусь по наклонной, что мне все больше нравится рок-н-ролл в той части, которая музыки не касается, и в одно прекрасное утро я был совершенно коррумпированно пострижен налысо, посажен в его черную «Волгу» с антеннами и привезен в лагерь. И поступил в военное училище ПВО

-Отец был авторитарным человеком?

-Я никогда с ним не спорил. Впоследствии, к сожалению, я с ним лет 10 не разговаривал, после того как стал офицером и столкнулся с изнанкой работы замполитов на своей шкуре. Понятно, на своем уровне. Тогда, будучи старшим лейтенантом, вступился за парня, которого несправедливо обвиняли, лишали звания, был дикий конфликт с замполитом, со мной проводили беседы…

-Проработка по партийной линии...

-Я не был коммунистом до 89-го года.

-Как удалось? Практически все выпускники военных училищ автоматом становились коммунистами

-Я и комсомольцем-то стал на первом курсе. Когда встал вопрос о поступлении, выучил историю шести орденов ВЛКСМ, меня оформили задним числом. А иначе бы не приняли в военное училище. А коммунистом стал в 89-м. На тот момент все уже валилось, КПСС была чистой фикцией, но я был единственным не женатым на ракетной точке. Точнее, не жил с женой. Это важный момент. Поскольку отвечать за распределение товаров и продуктов народного потребления, которые поступали в нашу лавку, имел право только член партии и секретарь парторганизации. Банда жен не доверяла никому, поскольку дамы понимали, что за каждым мужем стоит жена, и она обязательно распределит махровое полотенце или банку индийского кофе в свою пользу. Я же виделся в этом смысле девственно чистым. И был воздвигнут на пьедестал. Стал сразу и коммунистом, и секретарем парторганизации, на меня повесили все радости учета и распределения полотенец и прочих благ. Через полгода, будучи пьяным, партбилет я сжег, оставив из него только первую страничку с фото. И тогда же подал рапорт на увольнение. В итоге уволился в 91-м. Капитаном, начальником отделения боевого управления ракетного дивизиона, зам начальника штаба. В том же году развалился Союз

-Самое яркое воспоминание об армии

-Не знаю… Сегодня одно покажется таким, завтра другое. Но я ни о чем не жалею. Она мне много дала. Я еще успел застать армию-армию. Каждые шесть месяцев — полигон в Казахстане, боевая учеба, поездки, боевые дежурства. Из тяжелых воспоминаний — работа в войсковом приемнике. Последние полгода после рапорта я дослуживал в нем начальником. Когда приезжали ребята-призывники из Чечни, Дагестана, случались тяжелые ночи. Не думаю, что буду когда-нибудь об этом рассказывать в подробностях, но было все: ножи, драки и все прочее. То есть, реально тяжело. Гораздо тяжелее, чем не спать, не есть или есть собак в Казахстане, когда нас там забывали на учениях.
Но гораздо больше случилось хорошего. Отличные друзья. И одна очень важная вещь, которой меня на учила армия, правда понял я это со временем: делать то, чего делать не хочу, ненавижу, но надо.
И еще — научился следить за собой. В училище, армии парни быстро вычл*няют, причем в буквальном смысле, нечистоплотных. Такое исправляет не семья, не мама, которая может своему дебилу до пятидесяти лет стирать носки. В армии с этим просто — ты очень быстро становишься объектом дикого количества насмешек, унижений и, в конце концов, травли, если не понимаешь, что рядом находятся твои товарищи.

-А нужно ли делать то, что делать ненавидишь?

-Обязательно. Конечно, человек должен стремиться к тому, чтобы жить той жизнью, которой он хочет жить. Заниматься и наслаждаться тем делом, которое нравится. Но. Это утопия, это Адам Смит, коммуны и, в конечном счете, коммунизм. То есть, чушь. Мое субъективное мнение. Мы живем в тех степенях свободы, которые сами себе устанавливаем, плюс Уголовный Кодекс, Конституция — понятно, от этого тоже никуда не деться. Так вот, даже в любимой работе — а я обожаю радио, не мыслю себя без него и надеюсь, что пока еще актуален в этом деле, как человек — но в том, что связано с ней, есть масса вещей, которые противны любому свободолюбивому и творческому человеку. Рутина, однообразие — это тоже радио.




-Вставать в пять часов...

-Это самое беспроблемное. Попробуйте полгода подряд послушать музыку по восемь часов каждый день. И тогда я поговорю с вами о любви к музыке. У вас ведь бывают дни, когда вы ничего не хотите слушать?

-Конечно)))Во всяком случае — пока)

-А у меня — нет. Но это — на примитивном уровне) В целом я имею в виду — нельзя ломать свой стержень через колено, делая то, чего делать не хочешь. Однако в любом, даже самом вкусном для тебя деле, есть вещи, исполнение которые нельзя перекладывать ни на кого. Точнее, можно схитрить, словчить, но тогда ты перестаешь быть профессионалом. И как только осознаешь это, приходит понимание, что либо ты делаешь все, либо опять будешь не в своей тарелке, не в своей профессии.
Потом, у мужиков есть еще один пункт. Я сейчас не умею гораздо больше, чем умею в своей профессии. И я не стал ведущим сразу. Делал огромное количество вещей — в той же армии служил и наслаждался там какими-то вещами, хотя изначально никакого желания стать офицером-ракетчиком не имел. А потом получил на первой сессии две тройки, и стало мне ну очень х*еново. «Это что ж я, дебил? Не способен?» Как и через много лет, после первой попытки поехать на мотоцикле: «Не смогу никогда». А потом увидел проезжающую мимо деваху и: «Стоп. Она проехала. Телка. А ты тут весь из себя такой, рок-н-ролл, и вдруг — нет?» И так далее. Поэтому я убежден, что парню надо не просто уметь делать то, что не любишь, а любить это делать. Если надо.

-То есть пунктик «я могу еще кое-что и я это докажу»?

-Это не пунктик и не всегда я им пользуюсь. Но если мне хочется, то стараюсь это сделать. Не всегда получается. Могу остановиться. Но никогда не было такого, чтобы я сказал себе: «Все. В этом направлении я достиг какого-то максимума и этого достаточно». Мне всегда чего-то не хватает. С другой стороны «чего-то не хватает» может вполне устраивать. Из-за этого, в частности, не сложилась спортивная карьера. Я долго занимался борьбой, но через 8-9 лет перестал выигрывать городские, республиканские соревнования и у тренера возникли претензии, поскольку у него были на меня определенные виды. Я после проигрышей бывал расстроен минут 30-40, и он как-то сказал, что не быть мне большим спортсменом, потому как нет во мне злости. Я ему: «Николай Палыч, я не парюсь. Наверное, нет внутри меня этой штуки, которая физкультурника делает спортсменом. Но я старался и сделал все, что мог» Когда стало ясно, что это не то, ради чего я живу, а борьба определенно не была таким делом, я бросил. И даже не из-за того, что перестал побеждать, а потому, что обнаружил в себе банальное нежелание читать книги — я до такой степени уставал, что начинал откровенно тупить. Чувствую — не хочу читать, и все. А это всегда было моей фобией. Я до сих пор читаю, как проглот, не воспринимаю никаких электронных книжек, мне надо листать, шуршать, чтобы пахло книгой и так далее. Тогда же вдруг начал чувствовать, что реально деградирую, не в обиду будь сказано профессиональным спортсменам — они, наверное, все через это прошли. Кто-то находит в себе умение сочетать интеллектуальный багаж со спортивным. Я не нашел и сделал выбор в пользу физкультуры — футбол и прочее. И никогда не жалел.
Другое дело, что когда коснулось радио, то поначалу я ох*енел. «Ну да, яне получилось стать великим музыкантом. Не стал великим писателем ( в школе ведь книжки писал про индейцев, у мамы они до сих пор хранятся). Но тут же вообще рай: я люблю музыку, могу о ней говорить и ставить ее в эфир». Я зацепил времена, когда диджей что-то представлял из себя с точки зрения плейлиста. Винил, конечно, не застал, уже были аудиокассеты, с которых мы играли и музыку, и рекламу. Хотя виниловые станции, может есть и до сих пор. Во всяком случае, в 2003 сам побывал на такой в США. Играли, понятно, не танцевальную музыку а олду. Потреково, не миксовали.
Я не очень хорошо понимаю людей, когда они начинают рассказывать о каких-то вехах, когда чего-то там на них повлияло, какая-то книжка… не знаю. У меня этого не было. Все как-то формировалось по закону накопления энергии и перехода количества в качество. И на пути к чему-то новому — не важно, к чему — я всегда делал гораздо больше неправильных вещей, чем правильных. Просто я их делал в таком количестве, что какая-то из попыток оказывалась удачной. Я не умею стрелять в десятку

-А мы никогда не знаем, сколько раз конкретный успешный человек влупился лбом об стену, это за кадром. Общество видит такую себе икону, а метания и поиски, как правило, не особо интересуют...

-Конечно. Люди, добившиеся чего-то трудом своим, знают об этом. А как объяснить, что ты впахиваешь по 14 часов в день, что не спишь ночами и у тебя огромное количество комплексов и мнительность, и что обращаешь внимание на критику. Во-первых, это никому не нужно, а во-вторых, не продуктивно…

-Не знаю)) По поводу комплексов и мнительности — как раз самое интересное. Потому как, если мне говорят: «у меня нет комплексов», я не верю

-Безусловно. У всех они есть. Человек без комплексов — медицински больной человек, без обид. Это диагноз. Как это нет комплексов? Не обижается ни на что? Так это тоже комплекс))

-Есть какой-то комплекс, от которого хотелось бы избавиться? Поскольку есть такие себе милые и родные, а есть, которые конкретно мешают

-Это не комплекс, а свойство характера. Не принимать поспешных решений. С другой стороны, это мой плюс. Я принимаю решения очень быстро. Не всегда правильные. Поэтому — вроде хотелось бы избавиться, но поскольку принимаю быстро, то решаю быстро или не решаю быстро. И таки нахожу правильное. Таким вот сугубо практическим способом пришел ко всему, что есть «мое». Когда при мне говорят о неверных решениях и полученных результатах, то нередко комментирую «ребята, я не просто это знаю. я это попробовал. лично. и там — тупо лажа». Мне ни разу в жизни не удалось реализовать какую-либо схему, учась на чужих ошибках.
В армии, когда часть стояла в пустыне, в ограждении была единственная дырка. И каждому новому призыву я рассказывал, что о ней знают все — караул, комбат, не надо через неё лазить. И все равно недели через две какой-нибудь ушлый солдатик, думая, что он какой-то особенный, лез в эту дыру. И я его понимаю!)) Потому, что сам такой же) И у меня обязательно получится по-другому

-Как происходила интеграция в гражданскую жизнь?

-Херово. Я приехал из параллельно-перпендикулярного мира, в котором выполнялись договоренности, потому что по-другому — никак. И ударился головой в подушку хитросплетений и вариаций общения из «не знаю», «может быть», «как бы», «я не это имел в виду», «вы меня не так поняли». И это очень сильно повлияло на дальнейшее течение жизни. Первое время после увольнения было самым плохим периодом. Я ломался, перестраивался, было все. Помнится, в одном интервью сказал, что за это время попробовал все, кроме гомосексуализма и управления государством. Остальные пороки были протестированы.

-Как относитесь к мысли Жванецкого «роль алкоголя в искусстве сильно недооценена»?

-Я Михал Михалыча почти боготворю, но тут бы поспорил. У меня никогда не получалось ничего хорошего, если был подшофе. Ни на сцене — я пробовал свои силы в театре, ни в целом по жизни, ничего хорошего с ал*оголем связано не было. Не помню ни одного вечера, гулянки, посиделок, где бы он сыграл какую-то позитивную роль. К сожалению, не отношусь к числу умеющих выпивать людей, которые смакуют хорошие вина, коньяки. Я напивался. И оказывался в разнообразных — криминальных и не очень, даже стыдных, ситуациях. И есть то, что я буду в связи с этим нести с собой всю жизнь и вряд ли себе прощу, но, что уж поделать…

-А если не самого себя — легко прощаете?

-Да. И считаю это еще одной своей проблемой. Я жутко вспыхиваю и на этом этапе чувствую себя Везувием, который все вокруг испепелит. Но, к сожалению — или к счастью, горю очень недолго. После этого либо прощаю и — проехали, либо отказываюсь от общения, как произошло в Минске. Когда меня расставали с радиостанцией, люди, которые работали со мной, которых я брал на работу, давали интервью, как «корабль будет плыть дальше» и далее по списку. На тот момент думал, что никогда их не прощу. А через несколько лет они стали приезжать в Киев, потому, что в Белоруссии несколько другая ситуация с медиа, и, пряча глаза, пытаться устраиваться на работу. И я поймал себя на мысли «да че ты, в самом деле. пусть себе копошатся. Земля большая, воздуха хватит всем».
Но дело даже не в них — они не занимают никакого места в моей жизни — ни хорошего, ни плохого. Дай им Бог здоровья

-А когда Соня пропадает в командировке?

-Да ну. Соня — это другое. Шестилетняя часть меня в эфире. Мы знакомы с 98-го года, это была длинная смешная история о том, как мы начали дружить станциями. Нас попросили сделать шоу «Камтугеза», понимая, что мы уже не юноши-девушки. Хотя, с другой стороны — почти двадцатилетний эфирный опыт… Неважно, что на самом деле попросили, просто Сонька — другой человек, совершенно не такой, как я. Наверное, это и позволяет нам так долго и счастливо быть вместе. И, совершенно не кокетничая — считаю ее гораздо более глубокой, умной, образованной и лучшей, чем я. Она иногда вызывает у меня какие-то трепетные чувства. Я не говорю ей об этом. А иногда — говорю. Мы можем поругаться, но в общем и целом — не то, что женщин, а мало вообще таких людей видел в своей жизни, которые могли бы так самозабвенно жить. У нее это получается. Соня — особенная, она не для тиражирования. Очень простая, но не народная.

  • 6757
  • 26/10/2015

Смотрите также

Не забудьте подписаться!

Категории