Андрей Зорин о травмах прошлого и политических манипуляциях Страница 1 из 2







«У нас из–за Ивана Грозного люди могут подраться»: Андрей Зорин о травмах прошлого и политических манипуляциях

Профессор Оксфордского университета и РАНХиГС, специалист в области истории российской культуры и интеллектуальной истории Андрей Зорин недавно выступил в Москве и Санкт-Петербурге в рамках совместного лектория Esquire и InLiberty. Профессор рассказал о том, как защитить историю от политических спекуляций, почему многих до сих пор волнует, был ли прав Петр Первый, и по каким источникам потомки будут изучать нашу жизнь.

— Последние политические события показали нам, как легко можно манипулировать историей, создавать фантомы и спекулировать на них. Как можно бороться с этим — или это неизбежный факт: история и политика всегда были и будут неразрывно связаны?

— Невозможно представить историю, которая бы не испытывала влияние политики. Мне доводилось говорить об этом: это всегда скверно и часто преступно, но иначе не бывает — как не бывает общества, в котором не было бы преступности. Политика коррумпирует историю — а политическое использование истории в подавляющем большинстве случаев служит усилению ненависти и агрессивности. Как с этим бороться — у меня нет ответа на этот вопрос. На личном уровне, уровне индивидуального историка, эти технологии понятны. На групповом уровне они представимы, хотя и трудно реализуемы. Что можно сделать на национальном уровне, я не знаю: убеждать политиков, что история не имеет сиюминутной политической составляющей, что она вообще про другое, скорее всего, бесполезно. А надеяться, что не найдется историков, всегда готовых к употреблению, еще наивней.

— Каким тогда должно быть здоровое соотношение истории и политики? Есть ли примеры стран, где все устроено более разумно?

— Было бы хорошо держать их друг от друга дальше. Было бы хорошо, если бы политики понимали, что к истории апеллировать нельзя, что это не является разрешенным риторическим приемом. Но таких примеров нет — и таких политиков я не видел: к истории апеллируют все, всегда и во всех случаях. Есть страны, где все это происходит спокойнее, без патетики, так недавно во время референдума о независимости Шотландии обе стороны, слава богу, меньше говорили о прошлом, чем о будущем, т.е. о сравнительных преимуществах и проблемах жизни после отделения. В целом, чем благополучнее страна, чем легче для граждан в ней устроена жизнь, тем меньше нужда в массовой мобилизации на исторических примерах.

— То есть тем меньше необходимость легитимизировать свое поведение с помощью истории?

— Пул исторических фактов является важным средством общественной и национальной мобилизации. «Здесь мы кровь проливали, это наша история, это земля, на которой жили наши предки и так далее» — это очень мощный эмоциональный ресурс. Необходимость в такого рода мобилизации указывает на то, что рутинные механизмы управления обществом не работают, нужны какие-то экстремальные приемы и сильные аффекты.

— В чем тогда задача историка — и как историк может вести себя в сложившихся обстоятельствах?

— Сохранять трезвость и здравый смысл, заниматься своей работой. У многих историков есть соблазн становиться политиками — историки думают, что знание истории дает им для этого какие-то основания. Как правило, политики из историков получаются неудачные, порой просто ужасные. Считать, что знание истории можно прямо применить на практике, значит поддаватьcя соблазну: история — это про то, что уже закончилось.







inliberty.ru

— Каким должно быть место истории в системе мировоззрений общества?

— Как и любая другая сфера знаний, история полезна, когда работает на усложнение картины мира. Чем сложнее реальность, которую она описывает, чем больше разнообразных и сложных факторов она может учесть — тем больше можно сделать из нее полезных выводов для сегодняшнего дня и для человеческой жизни. Тем легче человеку ориентироваться в новых сложностях. Напротив, упрощение действительности до самых примитивных моделей — это залог того, что конкретные люди и группы людей, которые их исповедуют, обрекают тебя на ужасные неприятности. Если история способна усложнить картину мира, то она способна отчасти помочь некоторым людям и группам людей этих неприятностей избежать.

— Вы считаете, что история — серьезная сила в плане воздействия на людей?

— Хотелось бы, чтобы этой силы было поменьше. Мне случалось говорить об этом так: в Латинской Америке в пору военных переворотов был лозунг: «Военных — в казармы». По аналогии с этим я сформулировал лозунг: «Историков — на кафедры», где бы они могли заниматься своим профессиональным делом, а не пытаться управлять другими или влиять на тех, кто управляет.

«В целом, чем благополучнее страна, чем легче для граждан в ней устроена жизнь, тем меньше нужда в массовой мобилизации на исторических примерах»

— Вы как-то говорили, что история должна быть основой любого образования. Именно по этим причинам?

— Да, потому что способность видеть себя в исторической динамике, понимать, что все течет и меняется, — одна из важнейших для каждого человека. Что мир, в котором ты живешь, не всегда был и не всегда будет таким, как ты его видишь. У английского поэта Томаса Элиота, писавшего про XVII век в Англии, была такая замечательная фраза: «Как и любая другая эпоха, эта эпоха была переходной». Полезно понимать это, потому что человеку свойственно натурализировать свою картину мира: считать, что она естественна и свойственна всем. С другой стороны, у человека есть и обратный соблазн: преувеличивать свою уникальность. Это частое заблуждение, но, как говорил Иосиф Бродский в поэме «Посвящается Ялте», — «Пока мы думаем, что мы неповторимы, мы ничего не знаем». История помогает эту иллюзию преодолевать — мы видим, что, хотя многое изменяется, мы в принципе повторимы — в совершенно других обстоятельствах, мы решаем проблемы, сходные с теми, которые успешно или неуспешно решали наши предки.

— Вы чувствуете, как меняется история сегодня — в свете клипового сознания, новых источников, новых технологий? Цифровая история, демократизация истории — это уже реальность?

— Это, конечно же, реальность — но не все успевают за изменениями, и я, в частности, за ними не очень успеваю. Появилась возможность работать с невероятно расширившимся количеством фактов и источников — и историк нашего поколения имеет огромные перспективы, которых у наших предшественников не было. Что касается демократизации, это действительно происходит — и это интересный процесс — история перестает быть достоянием определенной профессиональной касты. Это вызов для профессионалов. Снобистская реакция, наверное, здесь будет не самой разумной.

— Но это действительно сложный вызов — и первая реакция, кажется, неизбежно будет снобистской.

— Один из специалистов по публичной истории — английский историк Джером де Гру — рассказывал, что как-то сидел в библиотеке и писал диссертацию об истории Английской революции XVII века. Он вышел на улицу и увидел побоище: люди в костюмах того времени изображали круглоголовых и кавалеров и дрались с оружием в руках. Тогда он подумал: а чем его способ понимать историю является более привилегированным по отношению к деятельности этих людей? Он сидит и читает — а люди играют, пытаются телесно испытать, что чувствовали герои интересующей их эпохи.

— Как быть тогда с критерием исторического знания — и можно ли в принципе употреблять «истинное знание» применительно к истории?

— Юрий Лотман говорил, что человек, занимающийся биографией деятеля прошлого, возможно, не может знать все, что знал этот деятель, — но может и обязан к этому стремиться. Но к чему ему стремиться бесполезно — так это к тому, чтобы забыть все, чего этот человек не знал. Если я пишу книгу о Пушкине, Толстом или Петре Первом, я не могу выкинуть из головы все, чего не было в их сознании, — по очевидным причинам. Это естественный ответ на ваш вопрос — я могу понимать прошлое, только исходя из своей позиции.



  • 239
  • 21/09/2016


Поделись



Подпишись



Смотрите также

Новое