Отвергнутые тела: как медиа заставляют нас ненавидеть себя Страница 1 из 2

Средства массовой информации ежедневно атакуют сообщениями о том, как эффективнее репрессировать собственное тело. Главными мишенями этого наступления являются женщины. Мы постоянно слышим о том, что наши тела должны находиться под суровым контролем. Нас обязывают неустанно трудиться, чтобы сокращать размеры своего тела, делать его поверхность гладкой, бороться с его запахами и растущими из него волосами. 

Аффекты этой дисциплинирующей махины — страх, вина и стыд — являются важным этапом капиталистического цикла. Внушив нам отвращение перед нашими «дикими», «несовершенными» телами, «индустрия красоты» торжествует, предлагая бесчисленные способы «решения проблемы»: от диет, комплексов упражнений, всевозможных консультаций, косметических средств и процедур до хирургических модификаций. 



В процесс «окультуривания» тел есть только вход, выхода не предполагается. В действующей системе навязанных представлений о «прекрасном» нет таких понятий как «достаточно стройная женщина» или «достаточно красивая женщина». Всегда найдется изображение, говорящее, что такая-то кинозвезда или топ-модель похудела «лучше тебя». 

Стандартная реклама товаров по «улучшению» тела использует прием сравнения: «Перед вами — «обычная» женщина. Так она выглядит «до» применения нашего снадобья. А вот суперженщина. Так вы будете выглядеть «после»». По аналогии с двумя средствами для мытья посуды (одно из которых плохо удаляет жир, другое — отлично), внушается, что быть «обычной» женщиной недопустимо, быть избавленной от жира женщиной — вот подлинная цель жизни современницы

Диктуя «телесные нормы», медиа связывают изображения похудевших людей с образами успеха и наслаждений. Так мы выучиваем, где «обитает счастье», попутно наращивая недовольство собой. В ситуации постоянного нагнетания отвращения к собственному телу мы часто забываем, что нас приговаривают конкурировать с отредактированными изображениями и неограниченными ресурсами для «самосовершенствования», имеющимися в доступе у «икон стиля», чья профессия — выглядеть так, как диктует мода

«Обычное» тело с уникальными изгибами и асимметриями — враг идеологов моды. Воплощать новые идеи haute couture гораздо удобнее, держа в уме абстрактное плоское тело в качестве идеального манекена. 

«Высокая мода», задающая направление мысли о «красоте», не создает одежды для живых людей. Она вынуждает живых людей подгонять свои тела под ее платья. 

Парадоксальный и репрессивный способ мыслить распространяется все дальше, захватывая новые пространства: дети, мужчины, люди старшего возраста все чаще становятся целевой аудиторией «индустрии красоты» и идеологии обезжиривания. Однако меньше всех позволено отпускать на волю свои тела именно женщинам. 

В последние несколько десятилетий к двойной женской нагрузке — карьере и семейной работе — добавилась третья обязанность — по укрощению тела. И если вы попытаетесь соскочить с этого поезда, приняв решение любить свое тело, каким бы «обычным» оно ни было, «полиция красоты» будет раз за разом возвращать вас в царство неврозов.

 

Тела без органов, контролирующие друг другаКаждое лето со мной повторяется одна и та же история. Когда одежды становится меньше, мне предлагают место в общественном транспорте. Я — та самая «обычная» женщина «среднего» телосложения. У меня есть живот. Он не плоский и никогда таким не был. В разные периоды моей жизни он становится то более округлым, то менее. Из-за того, что мой живот не впалый, меня часто принимают за беременную.





И тут я вижу две проблемы. 

Первая состоит в том, что «полиция красоты» полностью вытеснила из «общественного сознания» существование «обычных» тел, заменив их изображениями идеально гладких, вжатых, подтянутых, обезжиренных телесных поверхностей, словно без органов внутри. 

«В результате чего у женщины «репродуктивного» возраста «не может быть живота». А если он есть, значит, она беременна и никак иначе» 

Вторая проблема в том, как нас приглашают понимать беременность. Всякий раз, слушая объявления в общественном транспорте, напоминающие уступать места «пассажирам с детьми, беременным женщинам, пожилым людям и инвалидам», я ловлю себя на том, что едущих граждан разделяют на две группы: на «нормальных» пассажиров и нуждающихся в опеке. 

Но откуда берется идея о том, что беременные женщины не могут сами решить, стоять им или сидеть, и если сидеть, то почему они не могут обратиться с просьбой уступить место к кому-то из сидящих? Кто первым решил, что вместе с беременностью исчезает способность мыслить и принимать решения?

На мой взгляд, призыв уступать места «слабейшим» отражает текущую квазиконцепцию социальной защиты в постсоветских странах. Члены общества воображаются молодыми, активными, здоровыми и бездетными, вследствие чего городская среда организуется с учетом минимальных потребностей «универсальных солдат» на службе у интересов государства. «Остальные» автоматически становятся гостями в мире «идеальных тел», способных функционировать в недружелюбном пространстве.

Но «остальные» — это все мы. Все люди рождаются с ограниченными возможностями и живут с ними в разные периоды жизни. Статус эффективного и неприхотливого бойца «капиталистического фронта» при благоприятных обстоятельствах может быть только временным состоянием любого человека. 

Организуя инфрастуктуру для «мóгущих» и приглашая их уступать места «остальным», мы лишь укрепляем неравенство и несправедливость, продолжая навешивать ярлыки и оттеснять тех, кому сейчас нужны дополнительные условия для доступа к общественным благам. Людям с инвалидностью, как и пассажирам с детьми, не нужна снисходительная опека. Им нужна безбарьерная, в широком смысле, среда, в которой они не будут нуждаться в патронировании, но смогут участвовать в жизни общества на равных условиях.

Символическая забота и «обожествление» беременных женщин, принятые в наших реалиях, напоминают мне один из ритуалов традиционной марокканской свадьбы — покрывать руки невесты узорами из хны. До тех пор, пока нанесенный узор остается на руках, новобрачная освобождена от работы по дому, которая вскоре станет ее пожизненной обязанностью.

В наших широтах «примирение» с «женским» семейным трудом осуществляется посредством трепетного отношения к беременным. Опека в транспорте символизирует грядущие перемены. Став матерью, женщина будет оставлена наедине с загадкой, как совмещать модные принципы «естественного родительствования», семейную работу, реализацию в профессиональной сфере и воплощение «глянцевых» стандартов внешности. 

Так, к классовому, расовому и гендерному разделению существующий порядок добавляет и телесное измерение, выстраивая нас в иерархию «супер»-тел, «обычных» тел и «других» тел. Но если ужас перед «другим» телом — это наследие советской традиции бороться не со структурными причинами проблемы, а изолировать тех, кто находится в уязвимом положении, то ужас перед «обычным» телом — изобретение последних двух десятилетий. 

Моя мама вспоминает, что в позднесоветскую эпоху «жирок» имел положительное значение, служа доказательством здоровья и достатка. У вернувшихся из отпуска, проведенного в санаториях и лечебницах, граждан было принято спрашивать: «На сколько килограмм поправились?» Прибавление в весе считалось показателем проведенного с пользой времени. 

Мне сложно представить себе моих бабушек, чья молодость пришлась на военное время, ежедневно мониторящими свой вес и подсчитывающими «лишние» калории. Однако моя мама, выйдя на пенсию, переняла новую риторику отношения к объемам тела, регулярно взвешивается и демонстрирует чувство вины, «позволяя» себе «постыдное удовольствие» в виде «запрещенных» продуктов — сладостей и жирной пищи.

Если моя мама ест рефлексируя, то я уже отношусь к тому поколению, которое «старается не есть». Для меня, например, булочка — это «немыслимая еда». Но я еще помню, как в детстве меня «заставляли» есть хлеб. В течение только моей жизни верования относительно продуктов питания, их влияния на организм и понимание «здорового образа жизни» поменялись несколько раз. В эру товарного дефицита хлеб был важен как доступный «источник витаминов», средство надежного насыщения, священный символ выживания во времена социальных потрясений. 

Трепетное отношение к хлебу передавало смысл уважения к крестьянскому труду. В эпоху «жирофобии» хлеб — «недопустимое зло». 

  • 204
  • 18/09/2016


Поделись



Подпишись



Смотрите также

Новое