Михаил Литвак: ВАШ человек вас найдет!

Поделиться



Совсем недавно вышла новая книга М.Е.Литвака “Мужчина и Женщина”. И сегодня мы решили 

поговорить на тему отношений. Эконет публикует интервью с Михаилом Ефимовичем Литваком.

 

1. Михаил Ефимович, Вы всегда говорите, что все мы рождены, чтобы стать первыми. В плане самореализации - это, конечно же, верно, но вот как уживаться мужчине и женщине, когда каждый из них стремится занять позицию лидера?

Ну, каждый же лидер в своём деле. И вы можете дополнять друг друга. Мужчина может быть 

писателем, а его женщина переводчиком, или она - юрист, он - строитель. Таким образом, каждый занят своим делом. Это, наоборот, помогает отношениям.



 

2. А что такое любовь? Как понять, что это не просто увлечение, влюблённость, а именно то самое настоящее чувство?
 

Я пользуюсь определением Э.Фромма-“Любовь - это активная заинтересованность в жизни и развитии объекта любви”. У нас часто используют слово “любовь”, а под этим понимают всё что 

угодно только не это чувство. Но если вы вдумаетесь в это определение, вы поймете, что здесь главное не то, что некого любить, а дело вдругом, умеете ли вы любить. 

И запомните, в любви не бывает драм, в любви бывают огорчения. Ты принял мою любовь - это хорошо, я могу тебя развивать, не принял - тебе же хуже. Кстати, и все тренинги основаны на 

любви. Я люблю своих слушателей, рассказываю о том, как им стать лучше. Если примут мои 

советы, всё у них будет хорошо. Если нет, ну что делать, я никого ни к чему не принуждаю 

и не держу.

3. Вы часто пользуетесь таким термином как “наркоманическая любовь”. Раскройте 

смысл этого понятия.

Наркоманическая любовь - это болезнь. Наркомания - болезненное пристрастие к чему-либо.

Вот, например, алкоголизм. Человек понимает, что это вредно, но его тянет. Так и в отношениях.Излечится от этой болезни очень просто. Надо развиваться самому и приобретать нужные тебе 

качества, чтобы не зависеть от другого человека.

4. В вашей новой книге есть глава “Искусство выбора партнёра”, расскажите, пожалуйста, ещё раз о критериях этого выбора.
 

Когда мы что-то выбираем, мы должны все просчитать. Какие мы имеем потребности? 

Основных пять: пищевой инстинкт, оборонительный, чувство собственной значимости и 

сексуальный инстинкт. Партнёрдолжен удовлетворить все эти ваши потребности.

Нужно смотреть достаточно ли развит он для этого. А если не развит, зачем с ним связываться? Тогда он будет на вас паразитировать.
 

Ещё, конечно же, надо знать себе цену, определить сколько вы стоите. И тогда можно выбиратьпартнёра, равного вам по цене. А стоимость определяется тремя параметрами: то, что 

представляет из себя человек на данный момент, связи и его будущее. Надо все это просчитать.

Давайте отвлечёмся от любви и поговорим о стоимости картины. Ну, например, был такой худож

ник Модильяни, он продавал свои картины за пол-литра водки, а сейчас они стоят миллионы. 

Только стоимость то картины и тогда и сейчас была одинакова. Просто сначала этого не 

понимали. 

Касаемо связей, подчеркну -  это не блат, это то, что нас связывает по рукам и ногам. 

Ну и будущее. В общем, сколько человек стоит? 

Это определяется  наличием  квартиры, машины, уровнем материального достатка, а связи, чем их меньше, тем лучше. Ведь связи - это все наши предрассудки, расовые, сословные и т.д. И, если они участвуют в выборе партнёра, в построении семьи, ничего толкового не будет.

5. Ну, все-таки, наверное, при выборе партнёра нужно слушать своё сердце?

Будете слушать своё сердце, совершите ошибку. Эмоции никогда толком ничего не скажут. Эмоциональный человек - это глупый человек. Ну, например, я вышел не на той остановке, все мненезнакомо вокруг, растерялся, но тут же собрался и сел в следующий транспорт, а если я эмоциональный, значит плохо соображаю, значит не смогу успокоиться и понять, 

что мне делать дальше.

6. А вот мы затронули тему межнациональных отношений. 

Какие есть плюсы и минусы?

Если у вас есть предрассудки, они могут все разрушить.

7. Михаил Ефимович, сейчас современный человек уже не представляет себя без 

интернета, здесь мы можем найти все: и различные курсы по самообразованию, и 

книги, и нужные нам контакты. И даже свою вторую половинку. А как вы относитесь к

интернет-знакомствам и действительно ли это хорошее место 

для завязывания отношений?

К таким знакомствам я отношусь отрицательно.Потому что в интернете ты человека не узнаешь, а написать он может  что угодно. Знакомиться надо во время совместной работы. 

Там ты узнаешь человека в деле.

8. Получается примеры счастливых отношений, которые начались со знакомства в интернете, просто исключения из правил?

По моему мнению да. Я больше знаю отрицательных примеров знакомств в интернете.

9.Расскажите, какие факторы сближают мужчину и женщину, а какие их отдаляют друг от друга

Сближают мужчину и женщину прежде всего общие интересы и мировоззрение. 

На втором месте - общие гастрономические вкусы. На третьем месте стоит секс. 

На четвёртом - желание гладить. Все эти 4 фактора очень важны. Но самое важное то, что стоитна первом месте, это общие интересы. Тогда двое людей смотрят в одну сторону. 

А это очень важно.

10. Раскройте смысл такого термина как “психологический развод”.

Это такой психологический приём, который  придуман мною. Суть его заключается в том, что я внутренне развожусь со своей женой. Но ничего ей не говорю. Родился он из практики. 

Одна женщина, жительница небольшого городка, так сильно переживала из-за измен мужа, что в итоге  попала ко мне в клинику с нервным расстройством. Разводиться она не хотела, мысли “что подумают люди”, общая квартира и т.д. Ну я ей и предложил “психологический развод”. 

Я сказал ей:

“Считай любовницу женой, а себя любовницей. Только к жене он ходит 2 раза в неделю, а к 

любовнице 5 раз. Жене носит зарплату, любовнице подарки”. В общем, она воспользовалась 

моим советом, перестала к нему приставать. А он перестал уходить из дома.
Потом я так подумал, что “психологический развод” это норма жизни. 

Я должен понимать, что в любой момент моя жена может сказать мне:

“Я тебя больше не люблю и хочу с тобой расстаться”. Что надо сделать? Пожелать ей счастья. 

И поблагодарить за те годы жизни, которые она подарила. Погоревать немного и искать себе 

другую. А она пусть будет счастлива.

Многие мечтают о вечном браке. Но вечного ничего нет. Всё каждый раз обновляется. 

Как сказал Гераклит “Невозможно войти в одну реку дважды”. Я перефразировал - невозможно дважды провести ночь с одной и той же женщиной. И прожить с ней же всю жизнь. Т.е. каждый раз мы меняемся, мы уже другие. И по сути дела каждый день я живу уже с другой женщиной, 

если я хорошо соображаю и вижу эти изменения. Если я плохо соображаю, то мне кажется, что я живу всю жизнь с одной и той же, а это мука.

11. Т.е., используя технику “психологический развод” у нас пропадают претензии к партнёру, а соответственно и отношения крепче становятся без взаимных упреков. 

Но всегда ли срабатывает такой прием?

Конечно всегда. Это закон природы. Живите для себя. Базовая любовь - это любовь к себе. 

Дети вырастут, с женой или мужем можно разойтись, с работы можно уволиться. 

А от себя никуда не денешься. Кто себя не любит, у того нет никаких шансов на взаимную 

любовь. Разве можно любимому человеку навязать что-то плохое. Любимому человеку нужно

только дарить себя любимого.

12. А возможна ли дружба между мужчиной и женщиной?

Что ямогу сказать. Дружбы вообще нет как таковой. Ещё Пушкин писал: “Врагов имеет в мире 

всяк, а от друзей спаси нас боже”. Дружбы нет. А между мужчиной и женщиной тем более. Есть сотрудничество. Когда есть общее дело.

13. Вы всегда говорите, чтобы встретить достойного партнёра надо самому быть личностью. Назовите, пожалуйста, три составляющих личности по вашему мнению.

Это три фактора. Ваш заработок, здоровье и духовное развитие. Читайте книги, думайте, 

посещайте семинары, учите логику, философию.

14. Если бы вы могли дать один совет для мужчины и для женщины, что бы вы 

сказали?

Занимайтесь собой. А ваш человек вас найдет. Когда вы вырастите, вы будете более заметны с далёких мест.

Текст и фото: Елена Митяева, специально для

Источник: litvak.me/

Александр Лобок: Если мы вслушиваемся в ребенка, то он научится вслушиваться в нас

Поделиться



Александр Лобок, кандидат философских и доктор психологических наук, помогает детям справиться с образовательной депрессией, а родителям – понять, почему дети в ней оказались.

Как быть, если подросток занят только своим смартфоном? Стоит ли ругать за «неуспеваемость»? Почему мы сами строим бронированную стену между собой и детьми?

Ответы на эти и другие вопросы – в интервью.

 





«А вы-то его слышите?» – «Всё, что просит, делаю!»

– Распространенная ситуация: трехлетний ребенок исчеркал листок бумаги какой-то бурной калякой-малякой. Взрослый спрашивает: «Это что?» «Машина!» – радостно отвечает ребенок. “Да какая же это машина? – возмущается взрослый. – Машину надо рисовать вот так!” И ему, взрослому, невдомек, что ребенок в свои три года вовсе и не пытается ИЗОБРАЗИТЬ машину.

А что же он делает, в таком случае? Ну, например, помечает свое ощущение от быстро несущейся машины, от ее крутящихся колес. А взрослому недосуг задуматься и расшифровать детский рисунок. Взрослый мыслит стереотипами. И неудивительно, что радость ребенка от совершенного им открытия угасает, доверие к взрослому исчезает…

А взрослый просто обязан понимать, что трехлетний ребенок в принципе не рисует «по схеме». И рисунок его – это вовсе не то, с помощью чего он пытается что-то изобразить. Он с помощью своего рисунка метит какие-то свои переживания, свое воображение. И оттого за каждой «калякой-малякой» у него может скрываться целый мир воображения и фантазий.

Это могут быть и страшилки, и приключения – да мало ли что. И очень важно, чтобы эти тайные детские миры были интересны окружающим ребенка взрослым. И если мы оказываемся способными прислушаться к этому миру – ребенок будет нам благодарен, он будет прислушиваться к нашим мирам. Если мы вслушиваемся в ребенка, то он научится вслушиваться в нас. Это абсолютный закон.

Вот ко мне приходит очередная мама и жалуется: «У меня такой непослушный ребенок! Я ему сто раз одно и то же говорю, а он меня не слышит!» Я спрашиваю: “А вы-то его слышите?” – «Всё, что просит – всё делаю!» «Э, нет! – говорю. – Слышать – это пытаться понимать, что происходит ВНУТРИ вашего ребенка. Что происходит в его чувствах и мыслях в тот или иной момент времени!» И, представьте, для мамы это абсолютное открытие. Ей в голову не приходило, что важнейшая задача родительства – это вчувствование в мир детских переживаний.

Вечная история: пятилетний ребенок играет на ковре в какие-то свои игры и что-то сам себе при этом бормочет. Я спрашиваю маму: «Как вы думаете, о чем он сейчас сам с собой говорит?» – «Да ерунду какую-нибудь, какая разница?!» А я присаживаюсь рядом с ребенком и начинаю вслушиваться.

И в какой-то момент какие-то его фразы начинаю воодушевленно повторять. Просто повторять – слово в слово. Но – раскрашивая своими интонациями. И я еще не видел ребенка, которого это не привело бы в состояние радостного восторга: ведь это так здорово, когда тебя СЛЫШАТ.

И это стимулирует ребенка к тому, чтобы говорить всё больше и всё интереснее. Стимулирует к тому, чтобы вступать со взрослым в диалог. И… научает ребенка слышать то, что говорит взрослый. А ведь обычно взрослые никогда не вслушиваются в детскую речь. Она для них какой-то привычный фон, на который можно не обращать внимания.

Взрослые прислушиваются к детской речи только тогда, когда ребенок учится говорить. Вот тогда – да, каждое новое слово, каждая новая фраза – это событие. А вот потом, когда у ребенка начинается настоящий речевой поток, интерес почему-то пропадает.

И распространеннейшая история: ребенок говорит, говорит о чем-то для него важном, а мама его слушает вполуха или вообще не слушает. А потом возмущается, что ребенок не слышит ее. Но стоит начать вслушиваться в детскую речь, как эта речь начнет дарить нам настоящие жемчужины. Мы обнаружим, что в речи взрослеющего ребенка очень много надбытового, очень много парадоксального, волшебного и поэтического.

А если мы начнем записывать эти жемчужины детской речи на бумагу, это станет одним из мощных стимулов целостного развития ребенка. И, в частности, научит его читать. И откроет дорогу к рождению его собственной письменной речи. И станет мощным инструментом развития его мифопоэтического мышления.





– А как найти такого учителя, который будет слушать ребенка и прислушиваться к нему?

– Прежде всего, искать такого учителя в себе. Да, со школьным учителем  может не повезти. Учителя загнаны в прокрустово ложе урока и учебника. И хотя я знаю гениальных учителей, которые умеют слышать и вслушиваться во внутренний мир ребенка, это всё-таки невероятная редкость.

Но что мешает нам в самих себе возделать вслушивающегося собеседника? Что мешает нам самим не перебивать ребенка, не забивать его нашим собственным потоком, а бережно возделывать его собственную речь? Что мешает научиться относиться к детскому слову как к слову священному?

 

– “Необучаемого” ребенка обычно приводят к психологу, и специалист говорит: надо изменить что-то в сознании ребенка. Вы почти единственный предлагаете менять не детей, а подход к их обучению, саму образовательную систему. Как вы поняли, что надо действовать в этом направлении?

– Что является главным внешним условием успешного развития ребенка? Наша способность его понимать. В том числе тогда, когда он сам себя понять не может. И всё, что требуется от нас – это научиться вслушиваться в тот его глубинный, внутренний мир, который ему самому зачастую недоступен и непонятен.

Но научиться вслушиваться во внутренний мир ребенка – это самая трудная педагогическая задача, которая только есть на свете. Взрослые не умеют слышать. И уж тем более – вслушиваться. А значит, пытаться понимать, что происходит на тайных, глубинных уровнях детского сознания, чувствования и воображения.

И если рядом с ребенком есть человек, который сопереживает тем внутренним напряжениям, тем болям, тем внутренним духовным поискам, которые всегда есть в детской душе, этот ребенок будет строить свою траекторию успешно в любых обстоятельствах.

 

– Многих родителей волнует вопрос об успеваемости и неуспеваемости. Есть ребенок, который «не успевает», что с ним надо сделать?

– Начнем с того, что школа, которая заточена на быстроту, – это плохая школа. Ведь само слово “успевать” предполагает, что я успеваю что-то быстро-быстро осваивать. Но ведь огромное количество чрезвычайно талантливых и даже великих людей были отчаянными тугодумами. Качество мышления вовсе не определяется скоростью. И когда ребенок не успевает что-то сделать – это не всегда плохо. Главное – сделать то, что делают все? Или важнее построить свою какую-то хитрую траекторию, гораздо более сложную, гораздо более трудную и, в конечном счете, более эффективную внутри того предмета, в котором он движется? Ребенок – это целая вселенная, она всегда уникальна.

 

– А как помочь ребенку выстроить эту его собственную траекторию? Как развить его способности и не упустить важного? Если ребенок любит рисовать, нужно ли его обязательно отдавать в художественную школу?

– Здесь нужна предельная осторожность. Мы знаем, что иногда художественная школа может загубить художественный талант, музыкальная школа – загубить музыкальный талант. Дело не в школе как таковой. Вопрос в том, чтобы найти талантливого учителя. Такого, который способен вступить в индивидуальный диалог со способностями ребенка, в осторожный диалог.

И начинать надо с самих себя. Готовы ли мы сами вступить в диалог с теми способностями, которые начинает открывать в себе ребенок? Именно в диалог, который, опять же, начинается с нашего деликатного вслушивания. Когда главное – не какие-то внешние цели и результаты, но состояние и развитие детской души.

Беда, если мы начинаем измерять развитие ребенка в первую голову какими-то внешними успехами и внешними достижениями. Развитие человека – это прежде всего процесс внутренний, а не внешний. Не то, что мы способны увидеть, а то, что происходит в некоем внутреннем таинстве. Если родители понимают, что ребенок – это не просто болванка, которую нужно заточить под какие-то образовательные цели, а что с самого начала это мир души и, в общем-то, неисчерпаемый мир, тогда очень многое может получиться.

Вот чему мы, родители, должны прежде всего учиться. Мы должны вслушиваться в эти тайные какие-то движения. И понимать, что душа – это то, что способно испытывать боль и радость. И если мы понимаем, что эта внутренняя способность к боли и радости – это и есть главное в нашем ребенке (как главное в нас самих), всё у нас получится.





 

Компьютерная игра гениально измеряет усилие и везение

 

 

– Мы имеем право оценивать наших детей? Говорить им, что нам нравится или не нравится то, что они делают?

– Начнем с того, что оцениваем мы не какими-то особыми словами, а прежде всего своими эмоциями, своими интонациями, блеском своих глаз. И ребенок это наше эмоциональное отношение всегда видит. А во-вторых, надо понимать, что главное – это не «конечный продукт», а сама деятельность, которой занят ребенок.

Если вы видите, что лицо вашего ребенка во время той или иной деятельности горит вдохновением, глазки его блестят – вот чему нужно бесконечно радоваться. И, наоборот, когда вы видите, что вашему ребенку плохо, нужно уметь ему сопереживать. Ваше искреннее сопереживание – это и есть ваша оценка.

– Педагог Дима Зицер в школе принципиально не ставит детям оценок, а просто выдает им живую реакцию. Как вы относитесь к такому подходу?

– Если вы называете оценкой балльное шкалирование ребенка, то это самый дурной тип оценивания, который только можно представить. Человек в принципе оценочное существо. И мы всё время находимся в оценочном отношении к окружающему миру и к самим себе. Но это оценивание проявляется не в баллах, а в чем-то совсем ином: прежде всего – в наших чувствах.

И если мы даем ребенку зеркало наших искренних чувств и переживаний по поводу того, что он делает, это и есть самое настоящее оценивание. И это оценивание, которое бессмысленно переводить в баллы. Нельзя перевести в баллы восхищение, радость или горькое разочарование и обиду.

Однако в каком-то возрасте у ребенка возникает совершенно особый интерес к тому, чтобы его усилие оказалось измерено. И это одна из причин, почему дети с такой страстью погружаются в компьютерные игры. Компьютерная игра гениально измеряет усилие и везение. Компьютерная игра никогда не ставит баллы: ты получил три, четыре, пять. Но она очень четко измеряет.

Вы четко знаете, сколько вы набрали очков, и знаете, что завтра сможете набрать больше. И перейти на другой, более сложный уровень. Это создает живой азарт. Все дети, начиная с какого-то возраста, и все взрослые это невероятно любят. Но вот школа почему-то совершенно не умеет учиться у компьютерных игр, а продолжает настаивать на самом непродуктивном механизме шкалирования успешности. И ко всему прочему называет это примитивное балльное шкалирование успешности «оцениванием», приводя к смысловой каше в головах.

 

– Но в семьях-то родители хвалят именно за пятерки, а ругают – за двойки. Именно школьные баллы становятся предметом эмоционального отношения.

– Если отношение родителей к ребенку измеряется школьными баллами, это –настоящая катастрофа. Потому что главный вопрос, который должен стоять для родителя, – это не то, как ребенка прошкалировали в школе, а то, какие усилия он приложил, и насколько ему удалось продвинуться по отношению к самому себе. Точь-в-точь, как в компьютерной игре.

 

– А мы можем защитить ребенка в собственной семье от этой балльной системы, даже если в школе и вокруг она существует как что-то сверхважное?

– Только своей способностью противопоставить балльной однозначности свое умение видеть реальный детский прогресс. У школьной балльной системы есть один-единственный смысл: прошкалировать детей с точки зрения их сравнительной успешности. Но это не человеческая задача, а задача бюрократической системы. А вот задача истинного педагога и истинного родителя должна заключаться совсем в другом: измерить развитие ребенка по отношению к самому себе. Не сравнить его с кем-то, а оценить его собственный прогресс.

 

«Целыми днями лежит на диване и ничего не делает…»

 

– Что делать, если ребенок вообще ничем не интересуется, а целыми днями лежит на диване или сидит в своем смартфоне? 

– Отвечу парадоксально: причина в том, что нам не интересен наш ребенок. Нам интересны только его внешние успехи, а не интересно то, что происходит в нем самом.

Да, приходят ко мне родители и жалуются, что ребенку не интересно ничего, кроме компьютерных игр. Я спрашиваю: «А в какие именно игры он играет? А как изменились его игровые пристрастия за последний год? А что именно увлекает его в этих играх? А кем он себя воображает в этих играх, кем чувствует, играя в ту или иную игру?»

И выясняется, что родители не имеют об этом ни малейшего представления. Они даже не задумываются о том, что, играя в те или иные игры, ребенок отыгрывает какие-то свои напряжения и страхи. Что, играя, он обязательно фантазирует и воображает. Что через игру он пытается решить какие-то свои психологические проблемы.





Например, идентифицируясь с каким-то монстром или злодеем, пытается избавиться от какой-то своей глубинной неуверенности в себе. Сегодня компьютерная игра – это зеркало души ребенка. И он в этой своей игре отыгрывает свои страхи, свои напряжения, свои боли. Но кто из родителей об этом задумывается и пытается понять и почувствовать, что происходит в душе ребенка, и какие болезненные проблемы пытается он разрешить с помощью компьютерной игры?

Или когда ребенок «целыми днями лежит на диване и ничего не делает» – вполне типичная родительская жалоба. Я спрашиваю: “Вы уверены, что он ничего не делает?” – “Совсем ничего! Просто лежит!” «Хорошо, – говорю я, – а когда вы просто лежите – вы что делаете? В вас в это время что-то происходит, или совсем ничего?..»

В этом-то и состоит суть: когда ребенок «просто лежит на диване», в нем много чего происходит. Он думает, он мечтает, он фантазирует, он переживает. Но никому нет до этого дела. Потому что для взрослых все эти его переживания и мечтания – это «глупости», не стоящие внимания. А для ребенка-то это и есть самое важное…

Так вот, я настаиваю, если нам будет интересно, что происходит во внутреннем мире ребенка – это будет главный мостик к тому, чтобы ему становился интересен наш мир. Если мы постоянно обесцениваем его внутренний мир: «Он о ерунде всякой думает!» – он будет всё дальше и дальше уходить от нас. А ведь на самом деле наша фантазия, наша мечта – это единственное, чем мы по-настоящему обладаем. Наши фантазии – это единственное, что нам с самого начала принадлежит. И самое ужасное, что делают родители, это когда они относятся к детским фантазиям с пренебрежением.

 

Подростковость – это совсем не про выбор профессии

 

– Что же делать, если отчуждение уже произошло, и подросток уже воздвиг между собой и нами бронированную стену?

– Мы можем начать вспоминать самих себя. Вспоминать, что с нами самими происходило в этом возрасте. Вспоминать остроту собственных переживаний. Пробуждать собственные чувства. И понемногу начинать понимать, что то, что происходит внутри подростка, лежащего на диване, возможно, и является самым важным в его жизни.

Потому что это вопросы о жизни и смерти, о счастье и несчастье, вопросы об одиночестве и непонимании… Подросток очень часто думает о своем праве на свою жизнь, а значит, и о своем праве на смерть. А кто из взрослых готов всерьез об этом думать и разговаривать? Единственный вопрос, который готовы обсуждать с ребенком взрослые – это вопрос его школьных успехов и жизненных целей.

И это горько. Потому что на самом деле единственный вопрос, который по-настоящему волнует подростка – это вопрос о смысле жизни. Но это вопрос, который он не столько «думает головой», сколько чувствует и проживает. Чувствует и проживает всем своим телом.

 

– Но как это совместить с тем, что именно в этом возрасте должен происходить выбор будущей профессии…

– Подростковость – это совсем не про выбор профессии. Подростковость – это встреча с собой. А до выбора профессии еще шагать и шагать. И надо суметь полноценно прожить возраст подростковости – возраст встречи со своим новым телом, возраст встречи с совершенно новыми переживаниями, возраст встречи со смысложизненными вопросами.

И если этот возраст будет полноценно прожит, то и полноценная встреча с профессией произойдет. Но давайте понимать, что у каждого возраста свои законы и свои проблемы. И это очень опасно, если мы перепрыгиваем через какой-то этап психологического взросления ребенка.

Именно здесь, в подростковости закладываются какие-то наиболее фундаментальные вещи, связанные с переживанием себя. И если этот этап жизни прожит полноценно, это заложит фундамент для счастливой жизни.

Уверяю вас: один из ключевых источников всякого рода депрессий, алкоголизаций и других проблем, которые возникают у человека (порою весьма успешного) в зрелом возрасте – это неполноценно прожитый подростковый период. Это я ответственно заявляю как психолог-консультант, работающий с огромным количеством взрослых клиентов.

Вообще проблема психологической инфантильности, психологической незрелости взрослых – это одна из самых острых сегодняшних проблем. И корень этих проблем во многом как раз в том, что в свое время у человека не произошла полноценная проработка подростковых переживаний.

Мол, главное – это выбрать профессию. Да нет же, главное – это разобраться с собой. А человек спрятался за выбор профессии – и не решил самых главных вопросов своей жизни. И вся его личная жизнь до старости превратилась в замкнутый круг, где он постоянно наступает на одни и те же грабли. И не может построить счастливые отношения – ни с другими, ни с самим собой.

Однако своего собственного сына-подростка этот глубоко несчастный человек с пафосом воспитывает: «Ты должен хорошо учиться! Ты должен выбрать профессию! Ты должен поставить правильные жизненные цели!» То есть фактически предлагает своему ребенку повторить путь собственной жизненной несостоятельности.

Из благих побуждений, конечно же. Совершенно не думая о том, почему его собственная жизнь – при всей ее профессиональной успешности! – на самом деле совершенно не задалась… И это есть не что иное, как проявление глубокого родительского инфантилизма.

 

– То есть прежде всего психологическая помощь нужна самим родителям?

– Естественно. У нас невероятно неразвита эта массовая психологическая культура, психологическая мудрость. Мы стрелку слишком быстро переводим на ребенка, мол, это его проблема. А надо бы прежде про самих себя подумать. Мы-то сами что-то успели понять про самих себя? И если мы умеем ставить зеркало себе, своим собственным проблемам, то мы способны помочь и своему ребенку. А вот если мы со своими собственными проблемами не разобрались, то мы и нашему ребенку не поможем.опубликовано 

 

Беседовала Анна Уткина

 

Также интересно: Дима Зицер: Почему оценки загоняют ребенка в клетку  

Дима Зицер: Выходов всегда больше, чем один

 

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: www.pravmir.ru/semeynyiy-psiholog-kompyuternaya-igra-genialno-izmeryaet-usilie-i-vezenie/

Биологический метод защиты растений

Поделиться



Интервью с кандидатом биологических наук, заведующим лабораторией микробиологического метода защиты растений от вредителей и болезней РУП «Институт защиты растений» Дмитрием Войтка.

Органическое земледелие с каждым годом все больше набирает обороты. Многие стараются сами вырастить экологически чистые овощи и фрукты. Идет активный поиск безопасных и альтернативных химии методов защиты растений от болезней и вредителей. И надо сказать, такие способы уже есть. Один из них — биологический. О нем мы и поговорим сегодня с заведующим лабораторией микробиологического метода защиты растений от вредителей и болезней РУП «Институт защиты растений», кандидатом биологических наук Дмитрием Войтка.

— Дмитрий Владимирович, прежде чем начать разговор о полезном, давайте еще раз заострим внимание на той опасности, которую таят в себе пестициды.

— Использование химических препаратов (зачастую неумелое и в больших количествах) против вредителей, болезней и сорняков приводит к тому, что пестициды накапливаются в почве, растениях, организме самого человека и животных. Кроме того, одновременно с вредными организмами при применении химии погибают и полезные насекомые, в том числе пчелы. Частое же использование химических пестицидов увеличивает вероятность появления устойчивости к используемым препаратам в новых поколениях вредителей и возбудителей болезней. Колорадский жук — ярчайший тому пример.

— А что представляют собой микробиологические препараты? Каков принцип их действия?

— Это препараты на основе живых микроорганизмов — бактерий, микроскопических грибов, вирусов, нематод. Суть микробиологической защиты — это сокращение численности или уничтожение возбудителей болезней и вредителей с помощью микроорганизмов. Например, вредные насекомые подвержены инфекционным заболеваниям, которые вызываются бактериями, вирусами или грибами. На основе этих микробов и создаются биопрепараты, при применении которых мы заражаем вредителей болезнями и способствуем их гибели.

— Микробиопрепараты — универсальные или у каждого из них своя сфера деятельности?

— Их, как и химические пестициды, разделяют по целевому назначению: инсектицидного и акарицидного действия — против вредных насекомых и клещей, фунгицидного и бактерицидного — против болезней растений, нематицидного — против фитопатогенных нематод. В последнее время в отдельную группу выделяют микробиологические регуляторы роста растений. В зависимости от микроорганизма, использованного при изготовлении, биопрепараты могут быть бактериальными, грибными или вирусными.

— А какие самые популярные?

— Препараты на основе высокоактивных штаммов почвенных микроскопических грибов — антагонистов рода триходерма. Во всем мире они используются как для подавления почвенных патогенов и возбудителей, поражающих надземную часть растений, так и для улучшения роста и развития самих культур. Отечественный «Триходермин–БЛ» эффективен против корневой, белой и серой гнилей огурца, томата, перца, кабачка, тыквы, целого комплекса болезней моркови и капусты. Применяется он также для предпосевной обработки семян, против полегания хвойных культур, фузариоза и антракноза льна–долгунца, корневой гнили зеленных культур. Исследования показали и высокую эффективность нового препарата «Фунгилекс» в защите огурца, томата, зеленных и зерновых культур от различных гнилей.

— В чем уникальность биопрепаратов, созданных на основе микроорганизмов?

— То, что их можно применять для предпосевной обработки семян (для снижения семенной инфекции и улучшения всхожести), оздоровления почвы при выращивании сеянцев, профилактики «черной ножки» и ускоренного образования корневой системы после пересадки рассады на постоянное место. Кроме того, они улучшают рост и развитие растений, повышают урожайность. При их использовании не требуется выдерживать «срок ожидания». Тем не менее применять их, как и химические средства защиты растений, надо строго регламентированно, исходя из особенностей культуры, норм расхода препарата и сроков обработок. Важно и то, что микробиопрепараты не убивают полезных насекомых. Этот вопрос специально изучается, прежде чем препарат поступит на рынок.

— В каком виде бывают биопрепараты?

— Есть сыпучие на зерновом субстрате («Триходермин-БЛ», «Боверин зерновой-БЛ»), а также в виде паст или жидкостей («Бацитурин», «Мелобас», «Фунгилекс» и др.).

— Каков принцип их действия?

— Бактериальные и вирусные биопрепараты начинают работать сразу, как только вместе с кормом попадут в организм вредителя. Потому–то их и применяют во время наибольшей активности насекомых. Достаточно действенны препараты на основе кристаллоносных бацилл. Так, «Бацитурин» эффективен против обыкновенного паутинного клеща, колорадского жука, морковной листоблошки, почти всех вредителей капусты. «Бактоцид» снижает порог вредоносности листогрызущих вредителей смородины, яблони, малины. Насекомые вместе с кормом (листьями) поедают споры и кристаллы бактерий, которые в их кишечнике растворяются, полностью или частично парализуя вредителя. Через несколько дней он гибнет от токсикоза или от размножившихся в его организме бактерий.

Есть препараты, которые действуют не только перорально (при поедании с кормом), но и контактно, что позволяет использовать их против вредителей, обитающих в почве. Так, «Мелобасс» с успехом применяют для защиты картофеля от колорадского жука, а тепличные культуры — от личинок двукрылых вредителей (например, огуречного комарика), повреждающих корни растений. Уникален этот препарат еще и тем, что является единственным биологическим средством защиты подвоев и саженцев плодовых культур от личинок майских хрущей. Достаточно перед посадкой обработать корни растений его суспензией в составе болтушки с земляной смесью из расчета 2 л «Мелобасса» на 10 л воды.

«Боверин зерновой–БЛ» помогает защитить огурец от тепличной белокрылки и трипса, картофель — от колорадского жука, еловые насаждения — от короеда–типографа, хвойные культуры — от личинок корнеобитающих вредителей. «Пециломицин–Б» рекомендован против белокрылки и личинок огуречного комарика, наносящих серьезный вред тепличным культурам. «Энтолек» высокоэффективен против тепличной белокрылки, трипса, тли.

— Как часто надо обрабатывать посадки?

— Главное условие — своевременность. Препараты против вредителей применяют при первом же их обнаружении. А против болезней вначале используют профилактически, а затем — при появлении первых симптомов недугов.

— Некоторые огородники, используя биопрепараты, не отказываются и от химии.

— Их можно чередовать. Только интервал между применением микробиопрепарата и химического пестицида должен быть не менее трех суток.

— Обработку биопрепаратами надо вести только по листьям?

— Нет, можно использовать их и при поливе под корень. Отлично работают они и при капельном орошении. Все зависит от вредителя и болезни, против которых препарат применяется.

— Когда уже можно начинать обработку?

— Биологические средства защиты эффективнее всего работают, когда воздух прогреется выше плюс 10 градусов, то есть где–то в апреле–мае. В это время как раз и вредители начинают выходить из зимней спячки. При более низкой температуре активность полезных микроорганизмов снижается. А с ней соответственно и действенность препарата.

— Как правильно приготовить раствор микробиопрепарата?

— Ничего сложного здесь нет: препарат разводим в воде согласно инструкции и хорошо размешиваем. Приготовленную рабочую жидкость необходимо использовать сразу же. И обработку лучше всего проводить утром или вечером.

— Зачастую, применяя пестициды, мы не получаем ожидаемого эффекта. Возможно ли такое с микробиопрепаратами?

— Если работать неграмотно, то вполне. Во–первых, нужно учитывать, что микробиологические препараты не вызывают такой быстрой гибели вредителей, как химические. Во–вторых, сами полезные микробы более чувствительны к влиянию внешних условий окружающей среды — влажности, температуре, солнечной инсоляции. Чтобы получить высокий защитный эффект, одной обработки будет недостаточно. И, конечно же, необходимо строго следовать рекомендациям по их применению. И тогда ожидаемый эффект обязательно будет достигнут. При выращивании экологически чистой продукции микробиологическим препаратам сегодня нет альтернативы.

Источник: agracultura.org/

Андрей Зорин о травмах прошлого и политических манипуляциях

Поделиться







«У нас из–за Ивана Грозного люди могут подраться»: Андрей Зорин о травмах прошлого и политических манипуляциях

Профессор Оксфордского университета и РАНХиГС, специалист в области истории российской культуры и интеллектуальной истории Андрей Зорин недавно выступил в Москве и Санкт-Петербурге в рамках совместного лектория Esquire и InLiberty. Профессор рассказал о том, как защитить историю от политических спекуляций, почему многих до сих пор волнует, был ли прав Петр Первый, и по каким источникам потомки будут изучать нашу жизнь.

— Последние политические события показали нам, как легко можно манипулировать историей, создавать фантомы и спекулировать на них. Как можно бороться с этим — или это неизбежный факт: история и политика всегда были и будут неразрывно связаны?

— Невозможно представить историю, которая бы не испытывала влияние политики. Мне доводилось говорить об этом: это всегда скверно и часто преступно, но иначе не бывает — как не бывает общества, в котором не было бы преступности. Политика коррумпирует историю — а политическое использование истории в подавляющем большинстве случаев служит усилению ненависти и агрессивности. Как с этим бороться — у меня нет ответа на этот вопрос. На личном уровне, уровне индивидуального историка, эти технологии понятны. На групповом уровне они представимы, хотя и трудно реализуемы. Что можно сделать на национальном уровне, я не знаю: убеждать политиков, что история не имеет сиюминутной политической составляющей, что она вообще про другое, скорее всего, бесполезно. А надеяться, что не найдется историков, всегда готовых к употреблению, еще наивней.

— Каким тогда должно быть здоровое соотношение истории и политики? Есть ли примеры стран, где все устроено более разумно?

— Было бы хорошо держать их друг от друга дальше. Было бы хорошо, если бы политики понимали, что к истории апеллировать нельзя, что это не является разрешенным риторическим приемом. Но таких примеров нет — и таких политиков я не видел: к истории апеллируют все, всегда и во всех случаях. Есть страны, где все это происходит спокойнее, без патетики, так недавно во время референдума о независимости Шотландии обе стороны, слава богу, меньше говорили о прошлом, чем о будущем, т.е. о сравнительных преимуществах и проблемах жизни после отделения. В целом, чем благополучнее страна, чем легче для граждан в ней устроена жизнь, тем меньше нужда в массовой мобилизации на исторических примерах.

— То есть тем меньше необходимость легитимизировать свое поведение с помощью истории?

— Пул исторических фактов является важным средством общественной и национальной мобилизации. «Здесь мы кровь проливали, это наша история, это земля, на которой жили наши предки и так далее» — это очень мощный эмоциональный ресурс. Необходимость в такого рода мобилизации указывает на то, что рутинные механизмы управления обществом не работают, нужны какие-то экстремальные приемы и сильные аффекты.

— В чем тогда задача историка — и как историк может вести себя в сложившихся обстоятельствах?

— Сохранять трезвость и здравый смысл, заниматься своей работой. У многих историков есть соблазн становиться политиками — историки думают, что знание истории дает им для этого какие-то основания. Как правило, политики из историков получаются неудачные, порой просто ужасные. Считать, что знание истории можно прямо применить на практике, значит поддаватьcя соблазну: история — это про то, что уже закончилось.





inliberty.ru

— Каким должно быть место истории в системе мировоззрений общества?

— Как и любая другая сфера знаний, история полезна, когда работает на усложнение картины мира. Чем сложнее реальность, которую она описывает, чем больше разнообразных и сложных факторов она может учесть — тем больше можно сделать из нее полезных выводов для сегодняшнего дня и для человеческой жизни. Тем легче человеку ориентироваться в новых сложностях. Напротив, упрощение действительности до самых примитивных моделей — это залог того, что конкретные люди и группы людей, которые их исповедуют, обрекают тебя на ужасные неприятности. Если история способна усложнить картину мира, то она способна отчасти помочь некоторым людям и группам людей этих неприятностей избежать.

— Вы считаете, что история — серьезная сила в плане воздействия на людей?

— Хотелось бы, чтобы этой силы было поменьше. Мне случалось говорить об этом так: в Латинской Америке в пору военных переворотов был лозунг: «Военных — в казармы». По аналогии с этим я сформулировал лозунг: «Историков — на кафедры», где бы они могли заниматься своим профессиональным делом, а не пытаться управлять другими или влиять на тех, кто управляет.

«В целом, чем благополучнее страна, чем легче для граждан в ней устроена жизнь, тем меньше нужда в массовой мобилизации на исторических примерах»

— Вы как-то говорили, что история должна быть основой любого образования. Именно по этим причинам?

— Да, потому что способность видеть себя в исторической динамике, понимать, что все течет и меняется, — одна из важнейших для каждого человека. Что мир, в котором ты живешь, не всегда был и не всегда будет таким, как ты его видишь. У английского поэта Томаса Элиота, писавшего про XVII век в Англии, была такая замечательная фраза: «Как и любая другая эпоха, эта эпоха была переходной». Полезно понимать это, потому что человеку свойственно натурализировать свою картину мира: считать, что она естественна и свойственна всем. С другой стороны, у человека есть и обратный соблазн: преувеличивать свою уникальность. Это частое заблуждение, но, как говорил Иосиф Бродский в поэме «Посвящается Ялте», — «Пока мы думаем, что мы неповторимы, мы ничего не знаем». История помогает эту иллюзию преодолевать — мы видим, что, хотя многое изменяется, мы в принципе повторимы — в совершенно других обстоятельствах, мы решаем проблемы, сходные с теми, которые успешно или неуспешно решали наши предки.

— Вы чувствуете, как меняется история сегодня — в свете клипового сознания, новых источников, новых технологий? Цифровая история, демократизация истории — это уже реальность?

— Это, конечно же, реальность — но не все успевают за изменениями, и я, в частности, за ними не очень успеваю. Появилась возможность работать с невероятно расширившимся количеством фактов и источников — и историк нашего поколения имеет огромные перспективы, которых у наших предшественников не было. Что касается демократизации, это действительно происходит — и это интересный процесс — история перестает быть достоянием определенной профессиональной касты. Это вызов для профессионалов. Снобистская реакция, наверное, здесь будет не самой разумной.

— Но это действительно сложный вызов — и первая реакция, кажется, неизбежно будет снобистской.

— Один из специалистов по публичной истории — английский историк Джером де Гру — рассказывал, что как-то сидел в библиотеке и писал диссертацию об истории Английской революции XVII века. Он вышел на улицу и увидел побоище: люди в костюмах того времени изображали круглоголовых и кавалеров и дрались с оружием в руках. Тогда он подумал: а чем его способ понимать историю является более привилегированным по отношению к деятельности этих людей? Он сидит и читает — а люди играют, пытаются телесно испытать, что чувствовали герои интересующей их эпохи.

— Как быть тогда с критерием исторического знания — и можно ли в принципе употреблять «истинное знание» применительно к истории?

— Юрий Лотман говорил, что человек, занимающийся биографией деятеля прошлого, возможно, не может знать все, что знал этот деятель, — но может и обязан к этому стремиться. Но к чему ему стремиться бесполезно — так это к тому, чтобы забыть все, чего этот человек не знал. Если я пишу книгу о Пушкине, Толстом или Петре Первом, я не могу выкинуть из головы все, чего не было в их сознании, — по очевидным причинам. Это естественный ответ на ваш вопрос — я могу понимать прошлое, только исходя из своей позиции.





inliberty.ru

Вопрос критериев — очень сложный: для цифровой истории, возможно, есть критерии, связанные с огромными массивами данных. Но, скорее всего, и такие исследования предполагают интерпретацию, поэтому речь все же идет не о доказанности, а об убедительности. Та или иная интерпретация нас убеждает. Конечно, есть корректные процедуры работы с материалом, правила научной или профессиональной гигиены — точно так же, как нужно чистить зубы, нужно соблюдать эти правила. Но при этом мало что можно окончательно доказать, в основном приходится быть только более или менее убедительными.

— Как быть со всеми непрофессиональными историками — которые вследствие демократизации истории будут появляться во все в большем количестве?

— Человек, который надевает костюм семнадцатого века, и есть непрофессиональный историк — и это вполне имеет право на существование. Я могу критиковать его только за то, что он надел неправильный костюм, хотя, как правило, люди, которые этим занимаются, знают факты и детали хорошо. Если человек провел изыскания по истории своей семьи, то он является уникальным профессионалом в этой области, и никакой профессиональный историк не может с ним в этом сравниться. Но если человек выходит на поприще профессиональной истории, ему полезно знать профессиональные правила и процедуры, иначе он рискует осрамиться. У меня не вызывает никакого возражения массовая история в той мере, в которой она соответствует своим задачам и возможностям. Но если ты собираешься заниматься историческим исследованием, нужен определенный объем знаний и представлений о том, как это делается и как это не делается.

— Вы можете вообразить, что станет считаться источником в будущем? Будем ли мы анализировать данные смс, медиаэкранов? Или пока это научная фантастика?

— Это очень хороший вопрос — и я бы хотел знать на него ответ. Сегодня возникает невероятное обилие текстовой информации, ее очень трудно обрабатывать, хотя и появляются новые методы. Очевидно, что такая информация недолговечна, — мы действительно не знаем, что будет доступно историку через 25 лет, где через 25 лет будут все эти эсэмэски? Меняются системы, люди, программы, методы оцифровки. Бумажка семнадцатого века лежит себе и лежит, если ты ее оцифровал — это здорово, информация стала доступнее, — но через пять лет, как правило, оказывается, что нужно делать это заново. Что станет материалом для исторического исследования, а что нет — это сложный вопрос. Другое дело, что к традиционной метафоре исторического исследования и слову «источник» я отношусь с некоторой долей скептицизма — как сказал Питер Берк (британский историк культуры, медиевист. — Прим. T&P), история не оставляет источников, она оставляет следы.

— Хотелось бы поговорить с вами чуть больше о России. В интервью одной американской журналистке — и эта мысль, кажется, была где-то у Пелевина — отмечалась специфика исторической памяти в России: что здесь ни одно событие не заканчивается по-настоящему, а мы только и делаем, что катаемся по кругу на карусели вместе с призраками прошлого. Вы согласны с этим?

— Я скептически отношусь к подобным глобальным суждениям. Что значит, что ни один процесс не заканчивается? Если мы всерьез обсуждаем этот тезис, то нам нужно определить критерий законченности исторического процесса. Окончился ли процесс отмены рабства в США? Если да, то когда — с Гражданской войной, с десегрегацией в 1964 году, избранием первого чернокожего президента или он еще продолжается? Есть фраза, приписываемая Чжоу Эньлаю, которого спросили об историческом значении французской революции, — он сказал, что еще рано об этом говорить. Так что значит, что исторический процесс не закончен?

«Нет ничего типично русского в том, чтобы выяснять отношения с давно ушедшими предками. Но я бы, пожалуй, согласился, что у нас это понервнее, чем во многих других местах»

— Она имеет в виду следующее: мы до сих пор обсуждаем, как вел себя Иван Грозный. Правильно ли поступал Петр Первый? У нас нет никаких базовых консенсусов о том, что было много веков назад.

— Консенсуса по этому поводу, по-видимому, и не может быть. То, что мы обсуждаем, правильно ли вел себя Петр Первый, — это относится к тому, о чем я говорил в начале: мы не понимаем, что история — это то, что закончилось, и закончилось уже много веков назад. Петр Первый давно умер — и пора перестать обсуждать, правильно ли он вел себя или неправильно. Интереснее понимать, что он делал, чем он руководствовался. Каковы были последствия его политики и так далее. А вопрос, правильно или неправильно, к делу не относится: мы не судьи, даже ближнему мы не судьи, зачем нам судить императора, который умер почти триста лет назад.

— Это какая-то отечественная черта?

— Нет ничего типично русского в том, чтобы выяснять отношения с давно ушедшими предками. Но я бы, пожалуй, согласился, что у нас это понервнее, чем во многих других местах. Кромвеля во время Реставрации выкопали из гроба и отрубили ему голову — но сейчас после посещения экспозиции в доме Кромвеля тебе предлагается самому оценить его деятельность. Обсуждение продолжается, но его форма — игровая, и градусиз–за этого сильно снижается. В этом музее не будут друг друга убивать те, кто считает Кромвеля великим революционером, и те, кто считает его великим негодяем, разрушившим старую добрую Англию. Подобная модель амортизирует агрессию — а у насиз–за Петра Первого и Ивана Грозного люди могут подраться. Я и сам, правда, из–за более недавних примеров, впадаю в страшный пафос — несомненно, и для меня существуют исторические факты и имена, вызывающие такое истерическое возбуждение.

— Это связано с тем, что у нас был такой травматичный двадцатый век?

— Конечно. Это еще в памяти — семьи, люди, живая история. Это еще не закончившееся время — мы видели и помним людей, которые в этом веке жили.





inliberty.ru

— Вы думаете, время вылечит и поможет переработать эти травмы?

— Если про Ивана Грозного до сих пор споры кипят, то время не излечит — но, наверное, станет поспокойнее. Я не знаю технологии исторического расслабления, кроме перевода в нейтральный академический регистр, в игру, в упражнения. Люди, которые избивают друг друга мечами в костюмах роялистов и пуритан, потом вместе пьют пиво.

— В вашем интервью на «Постнауке» вы рассказывали о двух российских революциях — 1917 и 1991 года. Признаться, о последней я никогда не думала как о революции — в том числе из–за того что, как вы правильно заметили, это событие совершенно иначе нам преподносится.

— Понимаете, если считать эталоном революцию 1917 года, то все немного меркнет — крови было меньше несравнимо, хотя мы еще не знаем, исторический процесс еще не кончился, кровь продолжает литься. Революция 1991 года была, конечно, менее страшной и кровавой, чем гражданская война и террор. Но мне кажется, что когда в результате такого катаклизма страна меняет границы, политический строй и название — то это называется революцией. Есть замечательная монография Владимира Мау и Ирины Стародуровской «Великие революции: от Кромвеля до Путина». Там они описывали цикл всемирных исторических революций — что такое в принципе великая революция, чем она отличается от революции другого типа, например, американской. Последняя тоже была грандиозна по своим последствиям, но по факту это было восстание в имперской провинции и ее отделение от метрополии.

— Как вы охарактеризуете современное историческое сознание России (в превью вашей лекции звучали такие характеристики, как исторический детерминизм, теория заговора, национальное единство и, конечно, всеподчиняющее значение власти)?

— Оно печально. С одной стороны, люди фатально ничему не верят и знают, что все обман. Мы живем в эпоху триумфального шествия постмодернизма, потому что все знают, что все — неправда. С другой стороны, именно эта тотальная недоверчивость порождает дикую податливость безумным фантомам, теориям заговоров и вообще любому бреду. Я недавно читал, что 45% нашего населения считает, что существует мировое правительство. О каком историческом сознании при этом можно говорить?

— Наверное, не совсем корректно обращаться к историку за прогнозами, но все же: чего, как вы думаете, России следует ждать от будущего?

— Не знаю. Ключа, чтобы предсказать будущее, у меня нет, его вообще нет в истории. Динамика событий зависит от огромного количества факторов, которые нельзя предугадать заранее, и все время появляются новые, которые также невозможно предусмотреть. Как простой человек, а не как историк, я не жду ничего хорошего — мое интуитивное ощущение ситуации — достаточно пессимистическое на, как это принято выражаться, краткосрочный период. С другой стороны, мне искренне хотелось бы ошибиться.

Источник: theoryandpractice.ru

Элон Маск— разработка искусственного интеллекта сродни призыву демонов

Поделиться







Исполнительный директор компаний Space X и Tesla, Элон Маск, приняв участие в интервью Массачусетскому технологическому институту успел затронуть сразу несколько интересных тем, одной из которых был вопрос, касающийся развития искусственного интеллекта. Как мы уже отмечали ранее, Маск очень скептически относится к развитию в этом направлении, а в этот раз так и вовсе назвал «игры» с искусственным интеллектом сродни «призыву демонов».

«Я считаю, что мы должны быть очень осторожны в вопросах улучшения искусственного интеллекта. Если просто предположить, что именно в мире может представлять наибольшую опасность для нас всех, то это именно ИИ. Нам действительно следует быть очень внимательными в этом вопросе. Нужно создавать специальные инстанции, чьей задачей будет наблюдение за развитием этой сферы на международном уровне. Просто для того, чтобы однажды не прийти к выводу о том, какими же глупыми и беспечными на самом деле мы оказались», — сказал всегда улыбчивый, но сейчас с абсолютно серьезным лицом Элон Маск.

«Разрабатывая искусственный интеллект, мы фактически пытаемся вызвать демона. Только в случае опасности, если брать конкретно этот случай, парень с пентаграммами на теле и святой водой в руках, говорящий всем нам о том, что он может контролировать демона, ну, знаете, как в фильмах, здесь уже поможет».

Своей метафорой о «призыве демонов» Маск хочет всем сказать, что нам следует быть осторожнее в работе с ИИ, а за такими компаниями, как Google, занимающимися развитием искусственного интеллекта, следует вести более пристальное наблюдение.

Полное интервью Элона Маска в рамках встречи Массачусетского технологического института можно посмотреть на видео ниже:



Источник: hi-news.ru

«Тема доброты так всех бесит»: писатель Джордж Сондерс о том, как быть хорошим

Поделиться







© Sara Andreasson

New York Times называет писателя и журналиста Джорджа Сондерса гением: он получил множество литературных наград и входит в список 100 самых влиятельных людей в мире по версии журнала Time. Недавно вышла новая книга Сондерса — «Кстати, поздравляю: Пара мыслей о доброте». T&P спросили у писателя, почему быть хорошим так трудно, что вообще надо понимать под добротой и почему разговоры об этом так раздражают людей.

— «Кстати, поздравляю: Пара мыслей о доброте» — это расширенная версия знаменитой речи, которую вы прочитали перед выпускниками Сиракьюсского университета, и которую после этого перепечатали газеты. Почему вы решили ее написать?

— Я преподаю в Сиракьюсе, и наш декан просто попросил меня об этом. Вообще-то мне не очень хотелось писать или говорить на такую широкую тему, но когда до церемонии оставалась пара дней, я вспомнил, что написал речь для школьной выпускной церемонии моей дочери несколько лет назад, и просто слегка переделал тот текст. После того как речь вышла в виде книги, начали происходить странные вещи. Например, мне теперь все время задают вопросы так, словно я провел какое-то глубокое исследование добрых поступков длиной в целую жизнь, — чего я определенно не делал. Так что, пожалуйста, воспринимайте все мои ответы с долей скептицизма. Основная мысль этого текста была в том, что развивать в себе доброту и способности к любви — самая важная задача в жизни, — и сам я в этом деле, похоже, провалился.





«Кстати, поздравляю: Пара мыслей о доброте»

— Почему вы решили заняться «большими вопросами»?

— Тема доброты заинтересовала меня, потому что она так всех бесит. Я и сам знаю, что быть хорошим важнее всего, однако у меня ничего не получается. Вопрос спорный, но, похоже, требуется что-то поглубже, чем просто «решить» быть хорошим. Это все равно как если бы кто-то «решил» поднять штангу весом 450 кг или пробежать марафон, ничего перед этим не сделав. Мне кажется, эта базовая человеческая способность — вести себя по-доброму — подразумевает некоторые обязательства и необходимость практиковаться. Любой случайно выбранный момент — это возможность для душевного состояния, которое мы называем добротой.

— А почему эта тема всех бесит, кстати?

— Потому что в ней содержится все сразу: осознанность, щедрость, самоанализ, терпение. И каким-то образом тут требуется выйти за пределы нормального отношения к себе — а ведь мы обожаем себя так сильно, что ставим в центр мироздания. Но говорить об этом легко, а изменить что-то на самом деле трудно.





www.flickr.com/photos/drakeu/

— И что же такое эта доброта?

— О, да, верно. Это главный вопрос. Потому что, чем больше вы исследуете «доброту», тем глубже он становится. Мы все думаем, будто знаем, что это, но на самом деле ее определение довольно сложно уловить. На днях моя жена сказала, что доброта, если ты правда в этом копаешься, — это осознанность. Что если человек на 100% будет присутствовать в ситуации и осознавать ее, он будет на 100% добрым. Мне нравится такое определение, поскольку оно отталкивает поверхностную мысль, будто «добрый» непременно значит «милый». Если бы мы присутствовали в текущей ситуации на 100% процентов, доброта могла бы оказаться твердой, даже строгой. Осознавая все обстоятельства целиком, мы точно знали бы, что делать. Это еще одно определение доброты, которое я бы выбрал: «то, от чего другим становится лучше». «То, что действительно помогает». Если мы определим доброту так, то сможем шире очертить, что же она за собой влечет. Чтобы «помочь», сначала нужно увидеть ситуацию и понять ее в самой полной мере, не отягощая суждением, предвзятостью и готовностью к определенному исходу. Это трудно. Тяжело даже просто войти в это состояние, не говоря уже о том, чтобы поддерживать его. Так что следующий вопрос, который возникает — о'кей, и как нам это сделать? Как найти это состояние и войти в него? Этот вопрос — и тут я готов привести множество доводов — лежит в основе большинства традиционных духовных практик.

— Доброту часто называют слабостью. Это так?

— Нет, думаю, как раз наоборот. Если определять доброту как состояние наибольшей осознанности и желания улучшить текущую ситуацию — то это очень сильная позиция: в полной мере стараться дать другим людям то, чего они хотят и в чем нуждаются. Но если мы ошибочно считаем добротой склонность «всегда давать дорогу» или «ни с кем не драться», то можем почувствовать слабость этой позиции. И определенно есть люди (диктаторы, преступники и другие отморозки), которые будут пытаться сесть на шею тем, кто придерживается такой модели. Но я думаю, что действительно добрые люди чувствуют себя сильными. Они знают, что поступают правильно, не пасуют перед лицом нужды и понимают, что поддаваться чьим-то несправедливым требованиям — это форма попустительства, и это никому не помогает — ни жертве, ни нарушителю.

«Если в состояние тишины и щедрости удается войти, ты получаешь возможность не быть человеком, который действует на основании ошибочной уверенности в том, что находится в центре мира. Быть эгоистом — отстой, и быть нелогичным — тоже отстой»
— А с щедростью доброта связана?

— Полагаю, да. Когда мы правда все осознаем и открываемся людям и обстоятельствам, на первый план выходит вполне естественная симпатия. Под ее влиянием само собой возникает желание предложить помощь, поддержку и так далее. Это так, даже если множество отрицательных эмоций (зависть, жадность, злоба и тому подобные) слоями лежат поверх этого теплого чувства, которое поднимается из самых глубоких мест самопроизвольно, как вода. Эти слои, которые на самом деле говорят о тревоге и высокой нагрузке на разум, слегка ослепляют нас, делают скупыми и сосредоточенными на себе.

— Что же получает тот, кто отдает?

— Если в это состояние тишины и щедрости удается войти, ты получаешь возможность не быть человеком, который действует на основании ошибочной уверенности в том, что находится в центре мира. Быть эгоистом — отстой, и быть нелогичным — тоже отстой. Из–за подобных представлений нам кажется, будто мы живем от всех отдельно и будем существовать вечно — и оба этих утверждения заведомо неверны. Жизнь под действием ошибочных убеждений здорово выматывает.

— Вы являетесь последователем традиционной буддийской школы ньингма — а что она говорит о хороших людях?

— Чуть ли не все, что я тут говорил до сих пор, — неуклюжая попытка пересказать то, с чем я столкнулся в рамках этой прекрасной традиции. Школа ньингма — изумительный, необыкновенно точный способ смотреть на мир, поскольку в ее рамках все начинается с того, что ты можешь заметить и переходит к тому, что ты можешь поменять, на практике. Никаких границ нет. Мне только жаль, что я сам занимаюсь этой практикой не слишком ответственно.





www.flickr.com/photos/drakeu/

— В своей книге вы говорите о «высоких» и «низких» «периодах доброты». Что это?

— Я имел в виду только то, что можно посмотреть на свою жизнь или даже на один конкретный день и увидеть, что на этом отрезке были периоды, когда ты чувствовал себя счастливым, живым, щедрым и веселым, а были — когда ты оказывался таким в меньшей степени. Если в какой-то момент я мог сыграть музыкальную пьесу, а теперь не могу, это просто значит: практикуйся, олух. Раз есть время, когда мы ощущаем любовь и радость, значит, должны существовать источники этих чувств, и к ним можно обращаться чаще или более последовательно (медитация, молитвы и так далее). Иначе говоря, это значит, что мы не заперты внутри текущего состояния, каким бы оно ни было. И это отличные новости. Разумеется, тут есть и оборотная сторона, весьма пугающая: каждому может стать хуже, можно лишиться рассудка или впасть в депрессию. Ставки в любом случае высоки, так что нужно быть благодарным за моменты, когда ты чувствуешь себя психически здоровым и счастливым, и использовать их, чтобы стать еще счастливее и здоровее.

— Нам часто кажется, что мало кто обращается с нами по-доброму. Может, мы просто чего-то не замечаем?

— Да, и это тоже связано с осознанностью. Нам всем знакомо ощущение тревоги, состояние спешки и скомканности — и наша способность ощущать, что творится вокруг, в таких обстоятельствах отказывает. Мы меньше замечаем и больше додумываем. Становимся в каком-то смысле слепоглухими, — что парадоксальным образом делает нас более чувствительными и управляемыми. Это вроде автопилота, который снижает эффективность разума, если уж включился. Как будто ты едешь в автомобиле, спасаясь от землетрясения, и чем сильнее давишь на газ, тем грязнее становится лобовое стекло.

— Но, чтобы быть «хорошим», нужно быть открытым, так что тебя легко поранить. С этим что делать?

— Я думаю, что в добродушном состоянии человек в принципе лучше осознает риски в каждой конкретной ситуации, так что уязвить его становится сложнее. Когда кто-то ранит нас, мы начинаем делать безосновательные допущения и не видим, что на самом деле делается вокруг. Слишком много попыток выдать желаемое за действительное. Но в широком смысле любовь, конечно, открывает нас для травм. В особенности потому, что мы не можем удержаться от бессознательных ложных предположений, что любимый человек (как и мы) будет жить вечно, — в то время как мы оба, любимый и любящий, — только дым на ветру. Для меня это, пожалуй, самая сложная и самая таинственная вещь в жизни.





www.flickr.com/photos/drakeu/

— Раз уж вы заговорили о любви — я часто слышу слова в духе: «Я люблю людей, всех на свете». Это же фальшивка, подделка: что за теоретическая доброта?

— В комиксах «Peanuts» есть персонаж, который говорит: «Я люблю человечество, — а вот людей на дух не переношу». Мне кажется, что доброту и любовь можно понимать как отсутствие некоторых вещей: отсутствие прихотей и капризов, отсутствие предубеждений, отсутствие постоянного невротического желания все менять. Кроме того, если наша главная цель — это действительно видеть и воспринимать что-то так, как есть, определенная досада из–за глупости и раздражение из–за бестолковых поступков — просто часть этого процесса: быть человеком. Как только ты начинаешь «допускать» подобные вещи, с ними становится можно работать. Как когда кто-то слоняется по тротуару впереди и мешает тебе пройти; ты раздраженно думаешь: «Турист!» — а потом замечаешь это и спрашиваешь себя: «А мне правда хочется это чувствовать? Я что, сам никогда не слонялся по улицам без дела?» И вдруг эти ощущения внезапно перестают тобой управлять. Они твои, но они — не ты.

— И как же все это сделать? Вопрос на миллион, как вы сами как-то сказали.

— Я думаю, люди пытаются ответить на такие вопросы уже очень, очень давно, и разные религии предлагают разные варианты ответов. Мне подходят буддийские практики — но, возможно, ключевой момент, вне зависимости от традиции и подхода, заключается в том, чтобы решить: «Да, это реальные вопросы, самые фундаментальные из всех, что есть. И нас никто не привязывал намертво к тому, что мы думаем и как живем в настоящий момент». Это большой шаг. А потом можно попытаться отмечать, что делает тебя лучше, а что — наоборот. И делать то, что тебе помогает, а того, что тебя ранит, избегать. Даже самые маленькие подвижки значительны и ценны, если учитывать чудовищный размах и важность задачи.

Источник: theoryandpractice.ru

Стивен Хокинг о черных дырах и злодеях бондианы

Поделиться







Журнал Wired пообщался со Стивеном Хокингом — известнейшим астрофизиком и специалистом по черным дырам, прикованным к инвалидному креслу вследствие бокового амиотрофического склероза. Предлагаем вашему вниманию перевод интересного текста, в котором Стивен Хокинг, возможно, освещается со сторон, ранее вам неизвестных.

Во второй половине дня 23 сентября 2014 года, за несколько минут до начала лекции в Лос-Пуэбло, Тенерифе, Стивен Уильям Хокинг переписывал части своей речи. Хокинг известен тем, что занимается теоретической физикой и фундаментальными проблемами в физике (его последняя мощная работа, опубликованная в январе 2014 года, называется «Сохранение информации и прогнозирование погоды для черных дыр»), очень знаменит и весьма медленно пишет.

Он управляет своим компьютером, двигая мышцей правой щеки. Ее движения фиксируются с помощью инфракрасного датчика, подключенного к очкам, что позволяет ученому передвигать курсор на экране компьютера, подключенного к инвалидной коляске. Он старательно выстраивает предложения со скоростью несколько слов в минуту, эта скорость постепенно снижается по мере ухудшения его мышечного контроля. В такое состояние его завел боковой амиотрофический склероз, заболевание нейронов, от которого он страдает с 21 года (он принял участие в ALS Ice Bucket Challenge в августе за счет своих детей: «Поскольку у меня было воспаление легких в прошлом году, было бы глупо выливать на меня ведро холодной воды»). Его лекция в Тенерифе называлась «Квантовое рождение Вселенной». Аудитория на 1500 мест была забита полностью.

«Он переписывал текст в последнюю минуту, поэтому мы немного паниковали, — рассказывает Джонатан Вуд, ассистент Хокинга. В его обязанности входит всякое: от технической помощи до управления соцмедиа. — Он всегда так делает. Я делаю слайды в PowerPoint, потому что он не может. Я не физик, а он часто говорит о вещах, которые я не понимаю, поэтому ему приходится постоянно объяснять, какие слайды ему нужны».

Эта лекция была частью шестого «Стармуса» (Starmus), шестидневного научного фестиваля, который собрал группу выдающихся ученых, в том числе нобелевского лауреата Джона Матера, биолога Ричарда Докинза и гитариста Queen Брайана Мэя, эксперта в астрономии трех измерений. Но главной звездой был Хокинг.

Когда он пробрался на сцену в окружении помогающих ему медсестер и ассистентов, гигантский экран показал видеомонтаж на тему столкновений черных дыр и кадров, снятых с точки обзора Хокинга, сидящего в инвалидном кресле.

Хокинг всегда начинает свои лекции одинаково — со слов: «Как слышно?». Хокинг умеет быть выразительно веселым и одновременно направлять аудиторию через смелые идеи о происхождении Вселенной, разработанные им на протяжении последних десятилетий. Собственно, за эту смесь юмора и сложнейшей теоретической физики и любят Хокинга, которому уже 72 года и который уже стал своеобразным символом ученого. Его портретами украшают свои рабочие места, с ним хотели сфотографироваться Барак Обама, Билл Клинтон и Стивен Спилберг (дважды), он не раз появлялся в «Звездном пути» и в «Симпсонах».

«Я посетил его знаменитую лекцию «В поле зрения наблюдается конец теоретической физики?», — говорит физик Нил Турок, старый друг и коллега Хокинга. — Вся лекция протекала в забавной форме, как серия анекдотов. Он был смелым и наивным, сказал, что думает, что через 20 лет все это свернется. Спустя двадцать лет он провел другую лекцию, под названием «Наблюдается ли, наконец, конец теоретической физики в поле зрения?» и признал, что ему придется подождать еще лет двадцать».





Стивен Хокинг 10 октября 1979 года, Принстон, Нью-Джерси

Хокингу удается создавать свой имидж, совмещая популярное обращение Карла Сагана с шикарным пониманием теоретической физики Ричарда Фейнмана. Он ловко упаковывает свои теории и мысли (известно, что он может глубоко задумываться о физике, даже посещая общественные мероприятия) в популярные книги, от «Краткой истории времени» — бестселлера, который практически самостоятельно перезапустил эпоху научно-популярной литературы, — до «Великого замысла», написанного в соавторстве с физиком Леонардом Млодиновым в 2010 году. Эти книги больше, чем что-либо другое демонстрируют склонность Хокинга к сжатым и смелым заявлениям с примесью нетрадиционного юмора. Вот, к примеру, раздумывая над идеей множественной вселенной, Хокинг допустил, что у Вселенной может и не быть уникальной истории, а скорее коллекция всех возможных историй во Вселенной, одинаково реальных и с собственным набором физических законов.

«Может быть одна история, в которой Луна состоит из сыра Рокфор, — пишет Хокинг. — Но мы наблюдаем, что Луна состоит не из сыра, и это плохие новости для мышей».

Общественная роль Хокинга не умаляет того факта, что за последние пять десятилетий он стал одним из самых смелых покорителей космоса, во всяком случае, мысленно — его сознание блуждает в теоретических измерениях, которые по большей части остаются недоступными для экспериментов и непосредственного наблюдения. Из необходимости (он больше не может писать уравнения) Хокинг разработал оригинальный метод мышления о загадках космоса, полагаясь не столько на уравнения, как большинство физиков, а предпочитая думать в терминах изображений и геометрии. Эти инструменты — лучшие союзники для тех, кто хочет свершать мощные интуитивные прорывы, а не вносить постепенные улучшения, в нашем понимании космоса.

«Он открыл новые области физики, — говорит Кип Торн, физик Калифорнийского технологического института и один из ведущих мировых экспертов в области общей теории относительности. По работам Кипа Торна и с его непосредственной помощью Кристофер Нолан снял фильм «Интерстеллар». — Было несколько ключевых моментов в его карьере, когда он совершал огромный прорыв, а все остальные пытались догнать или понять его изо всех сил».





Стивен Хокинг в невесомости, 26 апреля, 2007 год

Манера, в которой он переходил от прорыва к прорыву, особенно в наиболее плодотворный период 70-80 годов, была весьма необычной, поскольку Хокинг не только регулярно демонстрировал далеко идущие взгляды, но и был склонен к резким переходам и разворотам. Он первым доказал, что Вселенная началась с сингулярности — события в пространстве-времени, в котором все законы физики ломаются вдребезги — а затем, работая с Джеймсом Хартли, разработал предложение «безграничности», предположив, что до Большого Взрыва времени не существовало, а значит, Вселенная не имела начала.

«Нет никакого смысла говорить о времени до начала вселенной. Это как искать точку южнее Южного Полюса».

Он также был одним из первых физиков, который разработал свод законов для динамики черных дыр, в том числе и то, что черные дыры никогда не уменьшаются; позже он открыл, что они определенно могут уменьшаться — они испаряются вследствие излучения (сегодня известного как излучение Хокинга). Этот вывод стал очень спорным, породил дискуссию на десятилетия и лег в основу нескольких важных книг.

WIRED встретился со Стивеном Хокингом через день после лекции. Его медсестра Патриция Доуди держала его за руку, чтобы помочь ему осуществить легкое рукопожатие. Жанна Йорк, его личный ассистент, представила Хокинга. Его команда разработала своеобразный способ общения с ним, задавая только те вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет», и внимательно наблюдая за его мимикой, интерпретируя мысли и чувства. Хокинг прибыл в Тенерифе по воде (врач запретил летать из-за здоровья), путешествие заняло шесть дней.

Он был в хорошем настроении, часто улыбался, словно бросая вызов неподвижности своего тела. Неподвижность — это, наверное, состояние, с которым Хокинг знаком лучше всего, но оно никогда не останавливало его от постоянного движения, как физического, так и ментального. Неудержимая настойчивость, пожалуй, характеризует Хокинга лучше всего. «Я просто ребенок, который никогда не вырос», — писал он в своей автобиографии. «Я продолжаю задавать вопросы «как» и «почему». Иногда нахожу ответы».

Wired: Какие уроки космологии, по вашему мнению, читатели Wired должны усвоить, если хотят идти в ногу с современной мыслью?

Стивен Хокинг: Они должны понимать, что Вселенная началась с периода инфляции, в процессе которого расширилась с невероятной скоростью. Квантовые флуктуации привели к тому, что некоторые регионы расширялись медленнее остальной части Вселенной. Эти регионы, в конечном счете, прекратили расширяться и коллапсировали, образовав галактики, звезды и все структуры во вселенной. Квантовые флуктуации во время инфляции также создали первичные гравитационные волны.

Wired: Математик Роджер Пенроуз упомянул, что вы всегда задаете неудобные вопросы. Каким вопросом вы задаетесь прямо сейчас?

Хокинг: Я работаю над тем, как примирить видимую потерю информации при испарении черной дыры с нашим пониманием физики — информация никогда не исчезает бесследно. Я поднял этот вопрос 40 лет назад и, несмотря на большое количество работ, не получил удовлетворительного решения этого парадокса. Вместо этого обнаружилось противоречие между тем, что информация не исчезает, и обычным предположением о том, что физика локальна. Предположили также, что где-то вне черной дыры есть огненная стена (файрвол), которая просто сжигает все, что в нее попадает, но я не верю в файрволы. Я скорее думаю, что пространство-время искривляется.





Кадр из фильма «Теория всего»

Wired: Вы также считаете, что у Вселенной нет единого прошлого, но различные возможные истории. Какие эксперименты могли бы подтвердить эту теорию?

Хокинг: Идея Фейнмана о сумме историй состоит в том, что система развивается каждым историческим путем. Это можно продемонстрировать, направив поток частиц на лист с двумя щелями. Ряд частиц, попадающих на экран за щелями, образует полосы, как если бы они были световыми лучами. Интерпретация в том, что у каждой частицы есть две альтернативных истории, одна через одну щель, другая через другу, и они пересекаются, интерферируют подобно лучам света.

Wired: В своей книге «Великий замысел» вы пишете, что М-теория — это теория, которую хотел найти Эйнштейн, предсказывающая и описывающая Вселенную, и что физики пришли к ней абстрактными соображениями логики. Тем не менее эта теория не подтверждена экспериментально. Если бы экспериментальная физики не была ограничена существующими технологиями и финансовыми бюджетами, какие прогнозы ваших теорий вы хотели бы проверить эмпирически? И если бы вы могли придумать эксперимент без таких ограничений, что бы это было?

Хокинг: Я начинаю сомневаться в М-теории, но жизнеспособной альтернативы, похоже, нет. М-теория предполагает, что суперсимметрия — это симметрия между частицами материи, как фотон, как электрон. Суперсимметрия означала бы, что все частицы, известные нам, обладают суперпартнерами, но пока ни одного не нашли. Что касается эксперимента, я хотел бы обнаружить излучение Хокинга черной дырой, потому что тогда я бы выиграл Нобелевскую премию.

Излучение Хокинга крайне сложно обнаружить, потому что излучение черной дыры с массой в пару солнц будет температурой всего на одну миллионную долю градуса выше абсолютного нуля. Небольшие первичные черные дыры обладали бы более высокой температурой, но таких, похоже, поблизости нет.

Wired: Ваш старый друг, физик Кип Торн, описал, что когда вы потеряли возможность использовать руки, вы разработали мощный набор инструментов, которых нет ни у кого, включая необычную возможность манипулировать мысленными образами объектов, кривых, поверхностей, форм, не в трех, а во всех четырех измерениях пространства и времени. Можете ли вы описать этот мысленный процесс? Не думаете ли вы о том, что решаете проблемы, которые не могут решить другие, благодаря этому особому набору мысленным инструментов?

Хокинг: Никто не может представить четыре измерения. Три — уже сложно. Я же визуализирую двумерные сечения, помня, что они являются частью четырехмерного целого. Эту геометрическую визуализацию я использовал в доказательстве теоремы сингулярности и в моей работе над черными дырами, включая излучение черной дыры. Моя инвалидность не позволяет записывать сложные уравнения, поэтому я предпочитаю работать с геометрической интерпретацией.

Wired: Вы сказали, что нет ничего лучше, чем момент «эврика» — обнаружения чего-то нового. Можете ли вы описать свой любимый момент «эврика»?

Хокинг: Я направлялся в постель после рождения моей дочери Люси. Моя инвалидность серьезно замедлила этот процесс, поэтому у меня было время подумать о черных дырах. Вдруг я понял, что если две черные дыры сталкиваются и сливаются, площадь горизонта конечной черной дыры будет больше, чем сумма площадей изначальных черных дыр. Я был так взволнован, что не смог уснуть той ночью.

Wired: В вашей жизни был момент, когда вы потеряли возможность говорить, а следовательно и коммуницировать. Позже вы написали «Краткую историю времени», которая в корне изменила научно-издательский рынок и открыла путь научно-популярным книгам. Откуда взялось желание коммуницировать в научном поле?

Хокинг: Я мог говорить с синтезатором речи, хотя он и снабдил меня американским акцентом. Я сохранил этот голос, потому что теперь это моя торговая марка. Прежде чем я потерял свой голос, он был настолько невнятным, что только близкие могли меня понимать, но с компьютерным голосом я обнаружил, что могу давать популярные лекции. Мне нравится общаться в научном кругу. Очень важно, чтобы публика понимала научную базу, иначе жизненно важные решения будут принимать другие.

Wired: Вы давно отстаиваете точку зрения на тему того, что мы должны колонизировать другие миры. Как может человечество достичь этого?

Хокинг: Я считаю, что человеческая раса не сможет выжить на Земле в течение неопределенного срока без некой катастрофы. Но я хотел бы, чтобы мы распространились в космосе и не хранили все яйца в одной корзине, ну или на одной планете.

Wired: Можете ли вы рассказать нам больше о работе, которую ведете совместно с Intel и которая посвящена технологии повышения скорости вашей коммуникации, вроде прогнозирующие текст движки, нейрокомпьютерные интерфейсы, распознавание лиц и другие датчики?

Хокинг: Intel создала текстовый редактор для меня на основе предиктивного ввода текста, который позволяет мне писать быстрее. Программа активируется небольшим датчиком на моих очках. Я пишу эти ответы с его помощью. Intel собирается открыть исходный код программы, чтобы сделать ее доступной для других людей. Intel также пыталась работать над распознаванием лица, но диапазон сообщений, которые я могу передать, очень ограничен. С нейрокомпьютерными интерфейсами у меня тоже не было особого успеха. Мои воспитатели говорят, что это потому что у меня нет мозговых волн.

Wired: Вы были в «Симпсонах», принимали участие в документальном фильме Эррола Морриса, вас продюсировал Стивен Спилберг, вы попали в «Звездный путь». Какой была бы ваша идеальная роль в кино? Как вы относитесь к современной поп-культуре?

Хокинг: Моя идеальная роль — злодей в фильме о Джеймсе Бонде. Думаю, инвалидная коляска и компьютерный голос отлично вписались бы. Я мало знаю о популярной культуре, поскольку трачу все время на науку.





Источник: hi-news.ru

Алистер Боннетт о политической географии будущего

Поделиться







© InLiberty.ru

Профессор социальной географии Университета Ньюкастла и автор семи книг о новой географии в прошлом году выступал в Москве и Санкт-Петербурге в рамках совместного лектория Esquire и InLiberty. T&P поговорили с профессором о преимуществах и недостатках микрогосударств, городах-республиках, растущем национализме и о том, как будет выглядеть карта мира завтра.

— Вы полагаете, что процессы, которые мы можем наблюдать, например, в Шотландии и Испании, носят глобальный характер? Значит ли это, что эра больших государств осталась в прошлом?

— Фрагментация больших государств — это только один из путей образования маленьких государств. Распад Советского Союза, на мой взгляд, — самый важный пример этого явления. В то же время происходит другой процесс, который я бы назвал развитием микронаций — локальные сообщества и даже отдельные семьи хотят быть независимыми. Они недовольны бюрократией, им не нравится, как управляются и функционируют большие государства. В результате этого появляются новые экспериментальные страны. Оба эти процесса заставляют меня думать, что большие государства необязательно будут править миром в XXI веке. Даже если посмотреть на пример Евросоюза, где есть и большие государства, и маленькие, можно увидеть отчетливые признаки фрагментации больших государств — и в этом случае Испания и Британия выступают как ключевые примеры. Сложившиеся территориальные границы не приносят жителям Каталонии и Шотландии счастья, и они будут постоянно голосовать за независимость. И это только вершина айсберга.

Видеолекции Алистера Боннетта «Микрогосударства и микронации»

— Когда, на ваш взгляд, начался этот процесс фрагментации? Что запустило этот процесс?

— По всему миру эти процессы происходили по-разному. Таким огромным макрогосударствам, как Советский Союз, всегда было трудно сохранять территориальную целостность, удерживать все страны вместе. Это же мы можем увидеть и в странах меньшего масштаба — Испании, Италии становится все труднее удерживать границы единого государства. В Африке же мы увидим множество стран, которые были созданы в результате колонизации, а их границы определялись внешней волей, можно сказать, жестокостью. Многие государства в Африке могли бы развалиться на более маленькие страны, если бы не жестокая централизованная власть. Колониальная власть в Африке — и в определенной степени и в Азии, — создала искусственные государства. Параллельно в Европе возникает все больший запрос на политическое самовыражение и растет недовольство большим государством. В бывшем Советском Союзе продолжается процесс дезинтеграции. Так что по всему миру мы можем увидеть разную динамику процесса фрагментации, связанную в том числе и с различной степенью контроля, реакции и жестокости государства.

— Хорошо, тогда логично будет задать следующий вопрос будет такой: не является ли любое большое государство чем-то искусcтвенным?

— По большому счету, все государства — искусственные. Но это не отменяет того факта, что процесс их фрагментации может быть опасным. Я совсем не романтизирую этот процесс и не считаю, что в его результате мы непременно получим новые прекрасные государства. Если африканские — и любые другие, даже европейские, — мультиэтнические, мультикультурные страны будут разваливаться на мононациональные государства, это будет опасный процесс. В Африке может появиться тысяча стран, настроенных антагонистично по отношению друг к другу. Я не думаю, что миру нужны еще этнические государства, — и они начинают играть все меньшую роль в XXI веке. Очень важно вовремя определить, какие процессы повлекут за собой создание маленьких демократичных государств, а какие приведут к опасным последствиям.

— Можно ли считать тенденцию к фрагментации, о которой мы сейчас говорим, знаком того, что мир становится более здоровым и демократичным?

— Я думаю, что глобализация и интернет позволили людям взять контроль над собственной жизнью, устанавливать прямые отношения со своим правительством. Это стало возможным благодаря информации — и это кажется мне большим достижением. Многие студенты из Китая, которые учатся в моем университете, хотят также жить в демократическое время, в демократическом будущем. Если весь средний класс в Китае разделяет эти убеждения, эту силу будет невозможно остановить — и тогда страну ждут большие перемены, за которыми мне будет интересно наблюдать.

— Но не кажется ли вам, что эти свободолюбивые настроения связаны исключительно с экономическим процветанием? Кризис 2008 года, например, поубавил энтузиазма у жителей Каталонии.

— Да, и это неоспоримый факт — маленькие государства в Европе, Африке и по всему миру часто хотят быть независимыми потому что думают, что так они будут богаче. Иногда это мнение оказывается справедливым только в короткой перспективе — в какой-то год они могут быть богатыми, а на следующий — бедными. Поэтому есть объективная причина, по которой бедные регионы хотят оставаться в составе больших государств, — на их содержании. Но этот процесс не обязательно нужно рассматривать однобоко: Евросоюз — это удивительный пример. Примеров таких государств в мире больше нет, у нас нет ни американского союза, ни африканского. У Европейского союза есть свои проблемы, но он работает. А работает он потому, что в его состав входят независимые государства, которые могут быть маленькими или большими — но при этом все они связаны друг с другом (хотя есть и исключения вроде Каталонии), — и богатые регионы помогают бедным. Так что можно получить и то и другое — поддержку для региона и независимость одновременно, — благодаря режиму, подобному конфедерации. В настоящее время само понятие конфедерации находится в кризисе, однако, на мой взгляд, конфедерация может стать единственным решением для маленьких стран. Иначе богатые страны будут вырываться вперед, бедные — сильно отставать, и в мире будет множество конфликтов, особенно в этнических государствах, которые которые стали независимыми именно из-за этнических соображений. В этом случае мы получим катастрофу.

Подчеркну еще раз: я не романтик и не пытаюсь выступать в роли пророка, я не предсказываю, что мир развалится на миллион независимых государств. Это было бы утопией. Я описываю то, что происходит сейчас, и пытаюсь предсказать оптимальное решение для настоящего времени.— К слову об утопиях. У вас есть любимая утопия?

— Мне очень нравятся образы утопии, где человечество и природа существуют в разумном балансе. У Зеленой партии в Великобритании есть долгая история — помните идеи Уильяма Морриса? Он говорил о закате урбанистического Лондона — и обещал, что его захватят парки, зелень и природа. Он не то чтобы был противником человечества и урбанизации, он просто он мечтал о более разумном балансе, гармоничном сосуществовании человека и окружающей среды. Эти идеи вдохновляют меня.

— В урбанистике все сегодня говорят о том, что города в будущем смогут стать полноценными государствами, — там сосредоточена и экономика, и политика, и лучшие кадры. Вы можете представить себе такой вариант развития событий?

— Да, о мире городов много говорят — вплоть до того, что они перейдут на самоуправление, превратятся в независимые государства. Нельзя отрицать такую возможность — мы видим, как они начинают действовать все более независимо, все меньше принимаю во внимание регионы, где они живут. Мэры и жители городов становятся все более могущественными. И я могу представить, как в будущем они будут разговаривать друг с другом, забывая о президентах и премьер-министрах. Но при этом я бы хотел, чтобы города не забывали о регионах и понимали, что со всей едой, которую они потребляют, и со всеми ресурсами, которые они используют, они ведут себя довольно паразитарно по отношению к своей стране, своему региону. В Лондоне полно креативных пространств, машин — но там не абсолютно ничего не производится, это настоящий город-паразит! Но города воспринимают себя, конечно же, не так — им кажется, что они — короли мира. Люди представляют себе мир, где города остаются, а традиционное правительство терпит поражение. Но мне не кажется, что это будет эффективно, — в конце концов правительство может сказать, что перестанет кормить города, если они не будут подчиняться общей политике.

— Где проходит критерий микрогосударства? Как вообще отделить карикатурные, декоративные микрогосударства от настоящих? Тот же Ватикан, например, играет исключительно политическое значение.

— У Ватикана всего триста жителей, но все равно это государство. Самое большое из микрогосударств насчитывает девять тысяч человек, столько людей проживает в одном небольшом районе Москвы. Футбольшый стадион, даже половина футбольного стадиона могла бы быть государством, если там найдется достаточно людей, которые этого захотят. Если при этом они будут признаны, например, другими футбольными стадионами как государство, то это будет совсем другое дело. Формальным признаком государства является признание. Микронации могут подражать окружающему миру, пародировать его, демонстративно признавать друг друга. Подобные признания кажутся искусственными, что же тогда отличает настоящее государство от экспериментального? Способ, которым ты получаешь признание, и действительность этого признания — является ли оно нормальным, аутентичным. Перейти из одной категории в другую и получить аутентичное признание не так сложно, и в XXI веке микрогосударства могут перейти на этот уровень, если они того захотят. А могут продолжать жить в теневом мире неофициальных государств. Я предполагаю, что многие будут жить в обоих мирах — официальном и неофициальном, иметь одновременно микро- и макронациональную идентичность — и постоянно перемещаться из одного мира в другой.

— В интервью журналу Esquire вы говорили, что отдельные штаты США начинают время от времени говорить об отделении — это может случиться?

— Многие штаты в США уже давным-давно могли бы быть независимыми, если бы они того хотели. Одна только Калифорния стала бы достаточно влиятельной страной — вошла бы в топ-10 по ВВП, если бы выбрала себе независимость. Почему же этого не происходит? В отличие от Европы или Африки, в Америке просто не существует исторически сформированной идентичности.

— Все эти процессы могут как-то повлиять на глобальную политику?

— Они не обязательно приведут к тому, что мир будет более лево- или правоориентированным, капиталистическим или социалистическим. Новые процессы могут включать в себя все течения или не включать ни одного из них. Я надеюсь, что в результате этих перемен жители маленьких государств получат больше возможностей участвовать в политических процессах, связывать их с общественными дискуссиями. И политические различия между партиями станут более размытыми, появятся другие, не менее влиятельные партии, связанные, например, с борьбой за окружающую среду.

— Об этом и будет следующий вопрос. В прошлом мир был более простым и понятным — с большими государствами и зонами их влияния. Не усложнят ли все эти перемены, о которых мы говорим, политическую систему так, что нам будет трудно предсказать новые события?

— Да, возможно, что новые политические и постполитические системы будут развиваться. Разделение на левых и правых апеллирует к идеям XVIII века, идеям французской революции, а с того времени прошла значительная эволюция, которая еще не отрефлексирована до конца. Сформировались другие политические силы — национализм, движение «зеленых» и так далее. Общественных движений, влияющих на политику, так много, что перечислить их все было бы просто невозможно. Еще один из примеров — феминизм, роль женщин в политическом процессе. Многие микронации и маленькие государства показывают нам пример более здорового баланса между женщинами и мужчинами в политике. Могут возникнуть даже феминистские микрогосударства. Сама необходимость разговаривать об этом показывает, насколько привычна для нас ситуация с преобладанием мужчин в политике, хотя по сути такой расклад неэффективен и старомоден.

— Одна из движущих сил и главная опасность фрагментации — национализм. Как его избежать?— Должна существовать система, которая ограничивала бы деятельность таких экстремистски настроенных государств, эксплуатирующих национальную идентичность, и не позволяла бы им процветать. У меня нет готового решения — но я понимаю, что нужно одновременно сохранять и автономность, и международное сотрудничество. Наверное, идеального решения никогда и не будет — некоторые вещи, такие как Исламское государство Ирака и Леванта, трудно предсказать. 50 лет назад люди не могли себе вообразить, что в мире появится националистическая сила такого масштаба, — и система международного сотрудничества не создавалась в расчете на подобную жестокость, поэтому в настоящее время она и не может с ней справиться. Парадоксальным образом подобная жестокость толкает международные организации на еще большую жестокость.

Теоретически США могли предсказать это, но возникновение ИГИЛа не было единственным вариантом развития ситуации. У того, что происходит в Исламском государстве, есть несколько причин. С одной стороны — это хаос, захвативший Ближний Восток и весь исламский мир, вызванный в том числе и вмешательством внешних сил. С другой стороны, мы можем наблюдать интеллектуальное движение, которое имеет достаточно глубокие корни. Так что происходящее — результат не только внешнего вмешательства, но и собственных процессов. В свете глобализации этот феномен становится еще более опасным — а этническое государство становится еще более активным.

— Чтобы подвести итог нашей беседе, спрошу вас, как будет выглядеть карта мира через, допустим, двадцать лет?

— Не удивлюсь, если наш мир станет более фрагментированным. Мне кажется, Африка и Китай останутся на своем месте, но им будет очень трудно сохранять единство территории. Я могу предсказать, что в Европе — например, в Испании, — появятся независимые территории. Что касается России, тут сложно что-то прогнозировать — в вашей стране эти процессы бывают непредсказуемы.

— Не могу не согласиться. Думаете ли вы, что войн будет больше?

— Пару лет назад я бы отметил в качестве тенденции, что войн становится все меньше и меньше. Но сила исламских государств, их способность создавать протогосударства стала разрушительной точкой. В мире есть много других неразрешенных конфликтов — в Индии, Пакистане и Китае. Вместе с тем нужно понимать, что люди не стали более жестокими. Стивен Пинкер написал об этом книгу. Значение войн будет расти, наверное, но актуальная реальность их останется все той же — а может быть, станет даже немного меньше. Мы станем менее толерантными к войнам. По крайней мере, я на это надеюсь. Когда сегодня мы обсуждаем войны, это все чаще рассматривается как политический и государственный неуспех.

— После того как вы столько занимаетесь маленькими государствами вам не захотелось основать собственное?

Бумажная работа, к сожалению, не оставляет мне времени на это. Но я мог бы быть отличным королем (смеется).

 

Источник: theoryandpractice.ru

Александр Павлов о хорошем плохом вкусе

Поделиться



Философ и культуролог Александр Павлов рассказывает о том, почему плохой вкус – это не всегда плохо (чему во многом посвящена его книга «Постыдное удовольствие»), когда закончилась популярная культура и в чем заключается главная особенность постмодерна.   — Что может предложить гуманитарной науке осмысление именно массовой культуры? Для вас важно именно то, что она массовая, или то, что это невысокий жанр? — Во-первых, даже не массовая культура, а современная культура, которая нуждается в том, чтобы быть описанной. Во-вторых, гуманитарная наука должна показать, на что она способна. В этом смысле лучший вариант – это применить свой теоретико-методологический аппарат для изучения современности. Тогда гуманитарная наука покажет, что она действительно важна. Во-вторых, массовая культура может быть высокой и может быть низкой. Сегодня, например, когда сериалы превратились в качественный продукт, их стало не стыдно смотреть. То есть, если вы смотрите определенные сериалы, то есть потребляете массовую культуру, это не означает, что ваш вкус плохой. В 1990-е, когда качественный сериал был всего один, «Твин Пикс», а все остальное было чудесным латиноамериканским шоу, говорить на голубом глазу, что ты любишь «Дикий ангел», и что при этом у тебя хороший вкус, наверно, было невозможно. Другое дело, что 1990-е замечательны тем, что они были временем формирования вкуса. Однако ведь есть и сериалы, которые могут быть маркером плохого вкуса – «Дальнобойщики», «Улицы разбитых фонарей». Конечно, в том случае, если вы смотрите их нерефлексивно и без иронии. То есть массовая культура есть престижная и непрестижная. Так, человеку с хорошим вкусом престижно смотреть «Улицы разбитых фонарей», если он их смотрит без иронии?     — Видимо, нет. Сейчас вообще сильно размылись границы понятия престижности.



Александр Павлов почитает любой юмор — даже сортирный. — Правда в том, что самое интересное, что может быть в массовой культуре, – это ее низы. Но прежде чем осознать это, потребителям, полагающим, что у них хороший вкус, следует научиться уважать ее. Если они, конечно, в этом вообще заинтересованы. В настоящий момент у потребителей – подчеркиваю, заинтересованных – есть несколько стратегий для того, чтобы наслаждаться низовой культурой. Первая: «исследовательский интерес». Вы можете прятаться за исследовательским интересом. Сами наслаждаетесь постыдным, но всем говорите: «Я это просто исследую, это всего лишь область моих научных интересов». Но так как эта стратегия доступна не всем, в основном используют другой подход – «иронию».

В вашем детстве в силу некоторых причин вы слушали, например, песни Михаила Круга, и они с тех пор вам запали в душу. Сегодня вы понимаете, что это как бы «низ», но в то же время признаетесь себе: «Я люблю Михаила Круга. Ну, по крайней мере… первый его альбом. Да, первый альбом ничего. Очень душевный». Однако вы отдаете себе отчет в том, что ваши друзья, которые росли в иной культурной среде обитания, скорее всего осудят вас за искреннюю любовь к Кругу. Что вы делаете? Вы начинаете иронизировать: ваша любовь к Кругу якобы несерьезная, вы просто хотите посмеяться над ним. В таком случае ваши друзья могут подключиться к этой установке, и тогда вы будете потреблять массовую культуру при помощи иронии. То есть вы отдаете себе отчет в том, что это плохо, вы также отдаете себе отчет в том, что это вам на самом деле нравится (зачем иначе это потреблять?), но вы относитесь к этому несерьезно. В таком случае у вас есть некая броня: вы сигнализируете, что у вас есть представления о границах культурных иерархий. Ведь у продуктов, которые вы потребляете, есть определенный культурный статус внутри общества, и вы даете понять, что осведомлены о нем за счет вашего ироничного отношения к продуктам с низким статусом.

Однако проблема в том, что в данной ситуации потенциал низовой массовой культуры нивелируется. Ироничное отношение не предполагает эроса познания. Только потребление. Кроме того, эта ирония скользит лишь по верхам, из-за чего происходит эрозия культурных иерархий внутри низовой массовой культуры. Дело в том, что даже у продуктов внутри низовой массовой культуры разный потенциал. Например, Михаил Круг – это не то же самое, что Иван Кучин. А ведь и то, и другое – шансон. Но сравнение этих двух мастеров помогло бы кое-что сказать о сущности творчества Круга и его значении. В конце концов, Круг – это популярная низовая массовая культура. В свое время я даже предложил термин, с помощью которого можно было бы описать его творчество – «гоп-поп». Беда в том, что вы, конечно, как бы возвышаете Михаила Круга за счет иронии, но одновременно не можете объявить, что он действительно лучше, чем тот шансон, который существует вокруг него. Даже за счет вашего ироничного восприятия продукта низовой массовой культуры вы лишаете его того потенциала, который у него действительно есть. Ирония – это хорошо, но ей нельзя злоупотреблять. Современные интеллектуалы этот инструмент только-только постигли, может быть, даже скорее интуитивно. — Вам не кажется, что традиционная оппозиция элитарная культура/массовая культура сейчас уже абсолютно не работает? По сути, вся культура стала так или иначе массовой из-за своей доступности. Осталась маргинальная и какая-то локальная, а все остальное так или иначе – мейнстрим. В старой системе координат условный фон Триер был высоколобой культурой, но сейчас он собирает полные залы, и понятно, что далеко не все люди, которые на него идут, — интеллектуалы. — Все люди, которые идут на Ларса фон Триера, интеллектуалы — или псевдоинтеллектуалы. В целом любить Триера – это модно, это делает вас престижным интеллектуалом. По крайней мере, так было пару лет назад. Не думаю, что ситуация сильно изменилась. Триер – не массовый режиссер и никогда им не будет. Триер — это популярное элитарное явление. Его показывают ограниченным прокатом, но у него есть свой зритель. Разумеется, вы можете его относить ошибочно к поп-культуре за счет того, что он работает на эпатаж и на провокационность, что подогревает к нему интерес со стороны зрителей. Конечно, Триер «попсится» за счет того, что молодые люди сидят в кафе и обсуждают, понравился им фильм или нет. Как правило, обсудить кино на более фундаментальном уровне они не могут. Но все равно этот круг молодых людей сильно ограничен. Не увеличивайте его. Еще раз: иерархии не просто остаются – они упрочаются, и они необходимы. — То есть критерии остаются прежними? — Вы приводите в пример Триера потому, что это медиаперсона, которая ассоциируется с элитарностью. Теперь давайте представим, что в кино проводят ретроспективу раннего Бергмана. Как вы думаете, сколько людей пойдут смотреть Ингмара Бергмана? — Единицы. — Именно. Вот единицы – это и есть элитарность. — Правильно. Бергман в нулевых – это абсолютный стопроцентный пример элитарного искусства для очень ограниченного круга. — О чем и речь. Иерархии сохраняются, вы только что это подтвердили. — Бергмана все-таки сложно причислить к ряду современных режиссеров. — Извините. Чтобы иметь вкус, нельзя быть в курсе только современных вещей. Бергман сегодня – такой же культурный маркер, как и Триер. Например, я вам говорю: «Знаете, мне кажется, что никто ничего более достойного со времен Бергмана не снял, и все, что снимается после Бергмана, это очень плохо». Ведь речь идет о современности. Предположим, что я смотрю все, что снимается, но пока что до Бергмана ничего не доросло, даже близко не стояло. При таком раскладе элитарность заключается не в том, что вы потребляете современную культуру, элитарную или неэлитарную. Элитарность заключается в том, что вы знаете в том числе историю культуры, высокой и низкой. Наверное, читать Чака Паланика менее стыдно, чем Коэльо? Но читать Данте, возможно, более престижно, чем Паланика? — Ну, по таким критериям, да. — А других нет. Мы возвращаемся к проблеме вкуса. Дело в том, что я уверен, что вкус не делится только на хороший и плохой. Я считаю, что мы должны говорить о целой матрице вкуса. Если говорить просто, мы можем распределить типы вкусов следующим образом: отличный вкус, хороший вкус, плохой вкус и безвкусица. Каждое из этих понятий разделяется на два – например, «хороший плохой вкус» и «плохой плохой вкус». Первый отличает эмпатия и рефлексия, второй – отсутствие рефлексии и антипатия. Правда в том, что обычно вкус предполагает агрессию: вас как носителя хорошего вкуса раздражает якобы безвкусица, вам не нравится то, как одет такой-то человек. Однако такой «хороший вкус» – скорее «плохой хороший вкус». Потому что человек, который судит так, не рефлексирует.  


  Например, вы видите роскошную женщину на высоких каблуках, в ярких лосинах, леопардовом полушубке, с роскошным начесом и с неимоверно ярким макияжем. Узнаваемый образ? Полагать, что у нее нет вкуса, – самая большая ошибка. Она одета именно так, как то предполагают границы, в которых она существует: социальное окружение, принятые в нем стандарты красоты и прочее. Мы можем согласиться, что это вульгарно, но такой образ создан по всем правилам той культурной ячейки, в которой она вынуждена быть. За счет чрезмерности и вульгарности мы можем атрибутировать ей плохой вкус, но можем ли обвинять ее в безвкусице? Я настаиваю, что нет. К сожалению, как правило, любой вкус – хороший или плохой – нерефлексивен и в силу этого агрессивен. То есть речь идет об антипатии. А антипатия – сложное слово, оно предполагает не только отсутствие эмпатии, но и отсутствие симпатии. Вы можете любить оперу и презирать чернь за то, что она ее не любит. Но вы можете и понимать, почему кто-то имеет веские основания не любить оперу, хотя вы от нее без ума. Первый случай «плохой отличный вкус», второй – «хороший отличный вкус».

Отличный же вкус отличается от хорошего тем, что хороший потребляет престижную массовую культуру (скажем, модные сериалы), в то время как отличный ориентирован скорее на высокую культуру. Вы можете сказать, что есть такие люди, которые потребляют и высокую культуру, и массовую высокую. Правда в том, что вкус – это всегда границы. Как только границы ваших предпочтений становятся расплывчатыми, речь заходит скорее о безвкусице. Вот почему мы так часто прикрываемся иронией. Она защищает наш якобы хороший вкус. В конце концов, именно ирония указывает на вашу осведомленность относительно культурного статуса продукта, над которым вы смеетесь.



Иллюстрировать свою мысль примером из фильма «Плохая училка» — это хороший плохой вкус. Но верно и обратное. Плохой вкус может быть тоже агрессивен. Например, в фильме Джейка Каздана «Плохая училка», когда главная героиня говорит своему бывшему жениху из высшего общества что-то плохое про оперу, тот в ответ кричит: «Да если молодое поколение перестанет ходить в оперу, знаешь что будет? Опера умрет! Без оперы мы будем в полной жопе!». Так создатели американских комедий отзываются о богатых снобах, которые поклоняются высокой культуре. И многие находят такие идеи конгениальными.

Что может сделать интеллектуал? Интеллектуал может относиться к плохому вкусу (в том числе собственному) с рефлексией – не быть агрессивным и не испытывать злобы даже к любителям оперы. Или наоборот интеллектуал может быть поклонником оперы, но тогда он должен не презирать тех, кто любит фильмы с Адамом Сэндлером. — Почему? Мне кажется, что интеллектуал – это тот, кто может и потреблять, и интерпретировать все сферы культуры. — Интерпретировать – да. Потреблять – нет. Давайте так: вы меня назвали бы скорее интеллектуалом или неинтеллектуалом? — Интеллектуалом. — Спасибо! Очень лестно. Предположим, что я не хожу в театр и не люблю его. Наверное, я не буду даже выносить вкусовые суждения о театральных постановках, не то что интерпретировать? Предположим, что этот вид искусства мне претит. А вы мне сообщаете, будто я могу это делать. Может быть, действительно мог бы, но я это просто не люблю. В целом за счет того, что я большей частью потребляю продукты, которые скорее относятся к низовой массовой культуре, делает меня обычным носителем плохого вкуса. Но я не пытаюсь доказать вам, что мой вкус хороший. Предположим, мне нравятся вульгарные и пошлые вещи. В матрице вкуса я занимаю определенную ячейку, но я не отказываю вам в любви к опере или модным сериалам. Когда же человек с хорошим вкусом отвергает все это как низкое и вульгарное, он попадает в ячейку «плохого хорошего вкуса», так как по сути не имеет представления о культурной сетке, замыкаясь лишь в своей ячейке.


— В нынешнюю эпоху понятие плохого вкуса, безвкусицы, высокого и низкого как минимум требуют переосмысления. — Когда я говорю «плохой вкус», то не имею в виду, что он плохой. Наоборот, я считаю, что двигателем культуры являются именно носители плохого вкуса. Например, Квентин Тарантино эстетизировал повседневность. Даже больше, потребляя большое количество плохого кино, в итоге он, человек плохого вкуса, создал несколько общепризнанных шедевров. Это, может быть, и не отличный вкус, но плохими его картины точно мало кто назовет. Хотя по молодости даже отечественные критики обвиняли его в бульварщине: какая ирония!

Или вот Стэнли Кубрик. Любимец интеллектуалов. Эталон режиссера для тех, кто имеет даже не хороший, а отличный вкус. Между тем, это был, как однажды сказал Вадим Цымбурский про Мандельштама, некультурный человек, влюбленный в культуру. В его фильмах мы можем слышать классическую музыку. Но, например, в «Барри Линдоне» она скорее безвкусна. Навязчивый отрывок из «Сарабанды» Генделя, – скорее мелодия для вашего рингтона. Еще Кубрик, например, любил мультфильмы про дятла Вуди, а еще Стива Мартина. Хотел даже с ним снять кино. Знаете, Стив Мартин – это как бы даже не про хороший вкус. Кубрик мог зачитываться мертвыми белыми мужчинами, слушать классическую музыку, но нельзя сказать, насколько хорошо он разбирался в этих вещах. Между тем, именно эта влюбленность в высокую культуру, граничащая с любовью к постыдным вещам, позволила Кубрику снять шедевры, балансирующие на грани искусства и популярного кино.

Вы в «Макдональдс» ходите? — Конечно. — Стыдно вам? — Иногда да, иногда нет. — Не стыдно в каких случаях? Когда приходите утром и там никого нет? Я хочу сказать, что иногда нам сложнее признаться в том, что мы ходим в «Макдональдс», чем в том, что мы смотрим порнографию. Наш вкус не эмансипирован. В этом проблема. — С чем это, как вам кажется, связано? — Именно с сохранением иерархий, с нашими представлениями об элитарности, пошлости и популярности. Вы знаете, что «Макдональдс» – это low. Вы приходите туда и думаете: «Я ем фастфуд, стыд-то какой…». Есть вещи и феномены, которые эмансипировались. Но «Макдональдс» не эмансипируется. Да, вы можете спокойно сходить в «Макдональдс» и поесть там. Но если мы с вами не хорошо знакомы и нам надо встретиться, вы же не позовете меня в «Макдональдсе», так ведь? — В этих обстоятельствах нет. — И я бы вам не назначал там встречу. Ни вы, ни я, даже если бы мы ходили в «Макдональдс», не пригласили туда друг друга, чтобы не произвести плохого впечатления. — «Макдональдс» – это фастфуд, низкая культура, которая не притворяется чем-то еще. Но есть псевдоинтеллектуальная культура, вот это кажется настоящим плохим вкусом. — «Макдональдс» – это плохой вкус. «Хороший плохой вкус», если вы понимаете, куда вы пришли, и «плохой плохой вкус», если для вас это модный ресторан. А Коэльо и Нолан – «плохой хороший вкус». Вы говорите: «Если бы мне нравился Коэльо, это был бы стыд». Дело в том, что если вам нравится Коэльо, вы просто должны понимать, что это пошло, и осознавать, какое он занимает место в культурной иерархии. Вы понимаете, что Коэльо и Мураками – это плохо, но читаете. И это нормально. Вы же рефлексируете, вам нравятся и другие вещи. Более пристойные. Если вы не рефлексируете, что любите пошлую литературу, тогда проблема есть. Тогда у вас тот самый «плохой хороший вкус». Обратите внимание, что читать Коэльо для вас гораздо более постыдно, чем ходить в «Макдональдс». — Опасность кроется ровно в этом плохом хорошем. — В этом случае мы говорим о социальной обусловленности вкуса. Представим, что у Коэльо нет того статуса, который он имеет в глазах тех, кого оскорбляет пошлость и общие места. Представим, что вы читаете его первую книгу и думаете: «Это же очень здорово!». Коэльо стал пошлым только после того, как приобрел этот ореол пошлости, и по-другому не воспринимается. Предположим, что написанные им книги «ничего», но теперь они не поддаются оценке в виду их социо-культурного статуса. — Это проблема «Мастера и Маргариты». Дело в том, что это хорошая книжка, которая приобрела такой статус. А Коэльо – это именно что плохая книга. — Хорошо. Представьте, что Паоло Коэльо написал одну книжку, и она не приобрела такого статуса. Вы могли бы сказать что-то плохое о ней?  — Скорее о ней вообще нечего было бы сказать. — Вот. Все равно, когда мы говорим, что Коэльо – это плохо, это условность. Подчеркиваю, бытие культурного феномена, артефакта внутри социума в том числе определяется этим социумом, независимо от его содержательных качеств. Существует два критерия оценки популярного феномена. Первый критерий – это имманентная онтология предмета, его реальное качество. В этом смысле ваше личное мнение относительно этого качества скорее относится к его ноуменальной сущности, к попытке ее постичь объективно. Второй критерий – это социально-культурный статус предмета, о котором идет речь, его социальная феноменология. В этом смысле вы выносите два суждения. Одно – это суждение только вашего вкуса. Второе – это ваше осознание того, что любить и хвалить / ненавидеть и ругать ту или иную вещь – это общее место. Таким образом, вы, например, можете любить книгу «Мастер и Маргарита», но ее социальная феноменология такова, что на самом деле не можете. Потому что в таком случае ваша любовь к этому произведению что-то скажет окружающем о вашем вкусе. Мол, вы любите пошлые вещи.

Я всего лишь выступаю за освобождение вкуса. Многие люди до сих пор стыдятся признаться себе в любви к чему-то постыдному, в которой на самом деле нет ничего стыдного. Просто вы должны понимать, что это реально плохо, но если вам это реально нравится, вы просто занимаете определенное место в матрице вкуса. Никто не в праве вас осудить. Когда я говорю «плохой вкус», я не подразумеваю, что это плохо. Я даже подразумеваю, что это хорошо. Потому что, как я сказал, именно плохой вкус двигает культуру вперед.   — Мне казалось, постмодернизм закончился. — Он не закончился. Почему вы так считаете?  — Скажем так, он явно не считается актуальной свежей парадигмой. Но альтернативы ему не появилось. — Проблема постмодернизма в том, что он не может выйти за рамки постмодернизма. Любой разговор, например, о метамодернизме на поверку все равно окажется постмодернистским. То есть то, что последует за постмодерном, априори окажется постмодерном, даже если это «пост-постмодернизм». — Хорошо, он меняется, но закончился как актуальный новый подход.  — Меня всегда удивляла эта черта интеллектуалов в России рубить с плеча. Помню, как многие преподаватели, когда я еще был студентом, поносили постмодернизм, даже не разобравшись в том, что это такое. Это мне всегда напоминало своеобразную бессознательную «теорию русского социализма», суть которой в XIX веке сводилась к тому, что Россия может прийти к социализму, минуя стадию капитализма, за счет наличия крестьянской общины. Мол, преодолеем постмодернизм без того, чтобы он тут появился и без того, чтобы знать, что это такое. В России постмодерн по определению должен был прийти позже. И я не уверен, что вообще пришел – разве что разговоры о нем. В итоге его стали отрицать сразу, даже не поняв, что это. И сегодня, если судить по вашим словам, постмодерн больше неактуален. Впрочем, у интеллектуалов всегда была слабость объявлять конец чего-нибудь – человека, истории, света и вот еще постмодерна. Между прочим, хочу обратить ваше внимание на то, что одним из ключевых понятий для описания постмодерна всегда была ирония. Поскольку некоторые из нас ко всему относятся иронично, это означает, что постмодернизм никуда не делся и вообще стал неотъемлемой частью нашего мировоззрения. Однако есть один нюанс. Если вы обратили внимание, сегодня то здесь, то там упоминают вскользь термин «пост-ирония». Если вы спросите у русского гугла насчет этого термина, то он вам особенно ничего не расскажет. Самое поразительное в том, что мы лихо рубим с плеча, используя этот термин, хотя на самом деле мы никогда не были ироничными. Ирония — очень редкое качество, доступное немногим. Тот ад, что творится в социальных сетях — не совсем ирония, а скорее тотальный стеб. Который, кстати, точно не свидетельствует о новой серьезности. Впрочем, даже от него отказываться особенно никто не собирается. Прежде чем отказаться от иронии, нам нужно ее постичь, освоить, хотя бы понять, что это такое. О какой пост-иронии может идти речь, если мы не вполне научились быть ироничными? Даже шутки о том, что хипстер зашел в бар, потому что это пост-ирония – самая настоящая ирония. Это так иронично.   В книге «Постыдное удовольствие» Павлов объясняет, почему интеллектуалы не должны чураться массовой культуры. Однако постмодернизм действительно меняется. И в этом его сила. Обратите внимание, что сначала вы сказали мне о размывании культурных границ (еще один признак постмодерна), а потом похоронили постмодернизм. Не кажется ли вам, что в этом есть некое противоречие? Но кое-что все же кончается. Мы, философы, как я заметил выше, любим объявлять смерть или конец чего-нибудь. Так вот, пока что у меня есть предчувствие, что заканчивается то, что долгое время для постмодерна было определяющим. Это популярная культура. В узком смысле слова. Не массовая, а именно популярная.

Знаете что, а если все это время мы принимали популярную культуру за данность, а на деле окажется, что она всего-навсего – лишь мощнейшее движение в современной культуре вообще – не больше, чем одна из форм культуры как таковой? Как сюрреализм, например. Отличие популярной культуры от иных форм культуры, правда, в том, что ее авторы остаются на второстепенных ролях (важных, но второстепенных – Энди Уорхол, Квентин Тарантино, Стив Джобс, например), в то время как на первый план выходят ее герои и персонажи. Популярная культура начинается, вероятно, примерно с Микки Мауса, Элвиса и Мэрилин Монро и заканчивается где-то на «Южном парке». Это лихорадочное беспокойство «Южного парка» схватить самые последние тенденции в культуре – не что иное, как невроз, боязнь перестать быть современным и одновременно отчаянная попытка оставаться популярным. Но популярным стать уже невозможно, можно быть лишь современным или массовым. Популярность долговечна, нынешняя современность априори скоротечна.



Грампи Кэт не успела за концом популярной культуры. Терминатор, Микки Маус, зомби и вампиры, Марио и, может быть, Айфон – герои популярной культуры. Появляются ли сегодня такие герои? Правда в том, что даже Грампи Кэт не тянет на такого персонажа. Что она значит в равнении со стариной Томом? 

В какой-то момент популярная культура кончилась, а мы этого не заметили. И с ее концом мы вступили в новый этап постмодернистской эры – повторения, воспроизведения и мешапа. Тарантино зафиксировал этот переход, а «Южный парк» закрепил. В этом смысле массовая культура не предлагает ничего сколько-нибудь популярного в том смысле, чтобы новый герой масс прижился и остался иконой. — В таком случае как мы можем описать изменившийся постмодернизм?  — Я попробую объяснить через пример. В последнем фильме Дэвида Финчера есть прекрасная сцена. Это вообще фильм про вкус. Главная героиня в исполнении Розамунд Пайк хвалит персонажа Нила Патрика Харриса за его отличный вкус: «Ты любишь классические симфонии, импрессионистов, цитируешь Пруста по-французски. А он (ее муж, вкус которого она осуждает) любит фильмы с Адамом Сэндлером». О чем говорит нам это высказывание? Во-первых, Эмми (Пайк) упоминает классические формы искусства: академическую музыку, изобразительные искусства, литературу. Во-вторых, почти все эти формы искусства относятся к первой половине ХХ века. В-третьих, они немассовые. То есть это произведения высокого искусства эпохи модерна. Таким образом, она противопоставляет отличный вкус плохому вкусу в трех плоскостях: старые формы искусства против новой формы (кино), высокое против низкого, модерн против постмодерна. Обратите особое внимание: наличие отличного вкуса предполагает скорее прежнюю эпоху (модернистскую), нежели представления о современных образцах высокого искусства. Но это – живой вкус. Стоит добавить также, что из всех жанров кино она выбрала именно комедию – самый низкий жанр.

Но почему модерн? Почему из литературы она выделяет именно Пруста и никого не называет из импрессионистов? Чтобы не смутить зрителя, который где-то слышал про Пруста, но в живописи разбирается не очень хорошо? Пускай. Но мы знаем, что она полюбила мужа именно за его рефлексию, предполагающую (само)иронию. В момент знакомства муж смеется над «интеллектуалом», который якобы рассказывает всем про свой диплом о Прусте. Он иронизирует над собой, когда признается, что якобы не выговаривает слово «сельдерей» и не знает, как произносится слово «карпаччо». Позднее мы узнаем, что он еще и Адама Сэндлера любит. Но он осознает границы своего невежества и способен посмеяться над тем, что не знает о некоторых вещах. Вместе с тем, он преподает в университете курс писательского мастерства. Но главное мы должны понимать, что Адам Сэндлер играл, скажем, у Пола Томаса Андерсона, а также в не самых глупых фильмах у Джеймса Эл Брукса и Джада Апатоу. Осознание того, что у Сэндлера есть не только пошлые комедии, должно заставить нас предположить, что у персонажа Бена Аффлека не все так плохо со вкусом. Вероятно, ведь мы знаем, что она презирает героя Нила Патрика Харриса, это может быть формой оскорбления (он ничего не знает об Адаме Сэндлере). Вот почему так важно разбираться в сортах дерьма. Нюансы позволяют нам лучше понять сознание носителя того или иного вкуса. Впрочем, нам очевидно, что у персонажа Бена Аффлека «плохой вкус», хотя и хороший, а у героя Нила Патрика Харриса «отличный вкус», хотя скорее плохой.

Итак, мы подошли к самому главному.

Знаете, сегодня Данте остается Данте, а Шекспир – Шекспиром. При том, что оба ныне почитаются великими, скажем, в XIX веке имели неодинаковый статус внутри культурной иерархии. Так, Джон Рескин, английский писатель, критик и теоретик искусства, а главное – человек, влюбленный в прекрасное, в своих «Лекциях об искусстве» сравнил Данте и Шекспира на основании их отношения ко «всякой сальности». Для отличного вкуса, коим Рескин несомненно обладал, еще в XIX веке Шекспир с его якобы желанием потворствовать толпе был оскорбителен, не в пример «комедианту» Данте, хотя все же и «божественному комедианту». Но ведь, как мы знаем, и Данте опустился до того, чтобы написать свою «Комедию» не на латыни, а на родном языке – для народа. От Рескина досталось даже Чосеру – этому «совершенному образцу английского ума», который все же порою «унижался до заигрывания с дурными инстинктами». Но давайте обратим внимание, на кого сегодня мы чаще всего встречаем ссылки в нынешней популярной культуре? Не припомню, чтобы Барт Симпсон упоминал о Чосере или Данте, но меж тем обмолвился о «Гамлете», сказав: «Никогда бы не подумал, что пьеса, в которой всех убивают, может быть такой скучной». Но ведь это не означает, что Шекспир, поруганный Рескином фактически за «дурновкусие», равен «Симпсонам»? Но это как раз и не мешап, а материал, который позволяет рефлексивному зрителю провести «различение» высокого и низкого.

Ключевой характеристикой нынешней ситуации в культуре является то, что модернизм жив. Не модерн, а модернизм как эпистемологическая категория и, если угодно, как идеология в самом широком смысле. Благодаря ему сохраняются те самые культурные иерархии, которые, впрочем, могут легитимно нарушаться благодаря инструментарию постмодернизма – иронии и интертекстуальности. Стремление объявить о пост-иронии – это не преодоление постмодернизма, а возвращение к модернизму.

Вместе с тем, популярная культура, которую упраздняет именно модернизм (как описал модернизм вслед за Марксом американский философ Маршал Берман, «все прочное растворяется в воздухе»), была тем мета-нарративом, которому постмодернизм якобы не доверяет. И парадокс в том, что именно модернизм упразднил этот «постмодернистский мета-нарратив». Этим сосуществованием модернизма и постмодернизма объясняются культурные противоречия нашей эпохи. И созерцать их схватку – самое главное, что сегодня может сделать философ.   Текст: Инна Герман, Николай Пророков

Источник: theoryandpractice.ru

Несколько откровений Эдварда Сноудена

Поделиться



 





Бывший сотрудник американской разведки ответил на вопросы реддиторов

Интервью в стиле треда AMA (Ask Me Anything — спрашивайте меня о чём угодно) с участием Эдварда Сноудена пополнило копилку его биографии несколькими откровениями. Многие вопросы касались волнующей любого скептика темы: на разведку какой страны работает информатор о деятельности Агентства национальной безопасности США. В треде отвечали сразу несколько человек: авторы взявшей «Оскара» документальной картины «Гражданин четыре» Лаура Пойтрас и Гленн Гринвальд и главный герой фильма. AMA прошла отлично, если не считать крошечной заминки сошибочным баном аккаунта Сноудена и последующей разблокировкой.

Если бы у Сноудена была возможность изменить что-то в своих утечках о незаконной прослушке АНБ и масштабах кибервооружения агентства, он начал бы действовать раньше. Сноуден уверен, что в этом случае программы спецслужб в меньшей степени укоренились бы в правовом поле, а злоупотребляющие своими полномочиями не привыкли бы к их текущему состоянию. После появления у государства нового рычага воздействия отобрать его становится во много крат сложнее. Примером является раздел 215 акта PATRIOT, который должен помочь бороться с терроризмом, но в реальности не помог предотвратить ни одного теракта. Сноуден призывает читателей не дать подобному случиться в странах их проживания.
 

max_fisher: Для Эдварда Сноудена — российский журналист Андрей Солдатов описал Вашу повседневную жизнь ограниченной российскими государственными службами безопасности, которые, как он заявил, контролируют обстоятельства Вашей жизни в стране. Так ли это?

Сноуден: Хороший вопрос, спасибо.
Ответ — конечно, нет. Заметьте, что во всех этих статьях обвинения, в общем-то, доходят до спекуляций и подозрений. Ни в одной из них нет реальных доказательств, авторы просто сильно уверены, что я российский шпион, и поэтому это обязано быть правдой.
И я их понимаю. Действительно понимаю. Нет, серьёзно — я ведь когда-то преподавал «кибер-контрразведку» (это их термин) в Разведывательном управлении Минобороны США.
Но если посмотреть в целом, то насколько это логично? Если бы я был российским шпионом, то зачем лететь в Гонконг? Это был непозволительный риск. И далее: зачем вообще выдавать журналистам информацию и, что нужно отметить, так много и такой важности? Любая ценность для разведки России была бы сразу же подорвана.
И если бы я был российским шпионом, то с чего я месяц торчал в аэропорту? Вместо этого меня ждали бы парад и медаль.
В реальности я провёл столько времени в этом клятом аэропорту, поскольку я не хотел идти на чужие условия, и никто не знал, что со мной делать. Я отказался сотрудничать с российской разведкой в любом виде тогда (если интересно, прочитайте мои показания парламенту ЕС), и ничего не изменилось до сих пор.
Думаю, мне помогла моя известность. Что со мной могут сделать? Если я покажусь на публике со переломанными пальцами, всем всё станет ясно.
Сноуден трезво оценивает своё будущее: он предполагает, что его могут использовать в качестве козыря в международной политике. Но он всё же предпочитает не задумываться над ситуациями, в которых его могут обменять, к примеру, на отмену санкций.

Главный участник множества утечек отмечает, что нужно поднять тему шпионажа на президентских выборах 2016 года в США. Сноуден уверен, что нет ни одной причины доверять словам Путина, когда тот заявляет, что в России программ слежки нет. Но эта проблема распространяется на все государства. Невозможно поменять законы только в одной стране, нужно следить за исполнением прав во всём мире, говорит Сноуден.

Некоторым авторам вопросов казалось, что с момента публикаций данных о деятельности АНБ в сознании людей мало что изменилось, хотя утечки были очень крупным информационным событием. Но отвечающие не согласны с этой точкой зрения. Сноуден считает, что изменения незаметны, поскольку большая часть происходит на уровне построения систем: Google теперь шифрует передачу данных между дата-центрами для предотвращения пассивного мониторинга, Apple вводит полное шифрование своих смартфонов, а исследователи по всему миру ищут решение проблемы метаданных. Наконец, появилась осведомлённость о программах прослушки в широких кругах. До 2013 года заявление об обеспокоенности этими вопросами привело бы лишь к недоумевающим взглядам и репутации сторонника теорий заговора. Сегодня о деятельности спецслужб что-то слышали почти все.

Эдвард Сноуден являлся техническим специалистом консалтинговой компании Booz Allen Hamilton, предоставляющей услуги различным государственным органам обороны и разведки США. В процессе работы на американские спецслужбы Сноуден начал разочаровываться в их деятельности. В конце 2012 года он связался под анонимным псевдонимом с журналистом «Гардиан» Гленном Гринвальдом. Летом 2013 года Сноуден бежал в Гонконг, передал множество секретных документов нескольким изданиям и раскрыл свою личность. Сейчас Сноуден находится в России в статусе беженца после неудачной попытки добраться до Бразилии. Масштаб утечек огромен: они продолжаются до сих пор, раскрывая всё новые и новые методы работы американских спецслужб. опубликовано 

 

Источник: geektimes.ru/post/246368/