А завтра может и не быть

Поделиться



Не побелеет прошлогодний снег
И не взойдёт увядшая трава.
Не возвратить, увы, ушедших всех,
И не вернуть напрасные слова.





Не отыскать остывшей теплоты
У тех сердец, что охладели вдруг.
Не воскресить разбитые мечты.
И преданным не станет бывший друг.

А «завтра» не наступит для того,
Чтоб были силы что-то изменить.
Сегодня и сейчас важней всего
Учиться каждый миг душой ценить.

Учиться находить слова для тех,
Кто нам дороже собственных обид.
Сегодня не заметим детский смех,
А завтра детство сына улетит.

Он вырастет, и тоже будет ждать
Таинственное «завтра» день за днём.
А после дни из прошлого листать,
Которые обратно не вернём.






А нужно научить не «завтра» ждать,
А действовать сегодня и сейчас.
И самоедством душу не терзать,
А замечать чужую радость глаз.

И чувствовать сегодня боль других,
До завтра их беду не отложив.
И замечать сиянье звёзд ночных.
Ценить того, кто с нами терпелив.

И Бога не забыть благодарить
За каждый нам подаренный рассвет.
А завтра… «завтра» может и не быть.
А где «вчера»? Его сегодня нет. опубликовано 

 

@ Ирина Самарина-Лабиринт

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание  — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: //smiruponitke.info/article/-a-zavtra-mozhet-i-ne-bit-zamechatelnoe-stihotvorenie-o-samoi-vazhnoi-zhiznennoi-mudrosti

5 русских произведений, которые вдохновляют иностранных писателей

Поделиться



За что любят стихи Бродского и Евтушенко, почему выбирают не самый очевидный роман Достоевского и что думают об Анне Карениной.

 

Мэри Гейтскилл: «Анна Каренина» Льва Толстого

 

Мэри Гейтскилл — американская писательница; в ее произведениях, как правило, центральное место занимают героини, которые пытаются преодолеть внутренний конфликт.





 

 

Ее книги затрагивают многие табуированные темы, включая проституцию, наркозависимость и садомазохизм. По рассказу Гейтскилл «Секретарша» в 2001 году был снят одноименный фильм с Мэгги Джилленхол в главной роли. Гейтскилл считает, что всего одна сцена может полностью перевернуть представление читателя о герое — один из самых ярких примеров можно найти в романе Льва Толстого «Анна Каренина».

Одна сцена в «Анне Карениной» была настолько красивой и продуманной, что я даже встала, пока читала ее. Мне пришлось отложить книгу, так я была удивлена, и в моих глазах роман поднялся на совершенно новый уровень.

Анна сказала своему мужу, Каренину, что любит другого мужчину и спит с ним. Вы уже привыкли воспринимать Каренина как слишком гордого, но довольно жалкого героя: он высокомерный, непреклонный человек. Он старше Анны, он лысеет, он говорит несуразно визгливым голосом. Он настроен против Анны. Она ему совершенно отвратительна после того, как забеременела от своего любовника Вронского. Но сначала у вас появляется впечатление, что больше всего в этой ситуации ущемлена его гордость, и это делает его несимпатичным персонажем.

Затем он получает телеграмму от Анны: «Умираю, прошу, умоляю приехать. Умру с прощением спокойнее». Сначала он думает, что это обман. Он не хочет ехать. Но потом он понимает, что это слишком жестоко и что все его осудят, — он должен. И он едет.

Когда он входит в дом, где лежит умирающая Анна в бреду горячки, он думает: если ее болезнь есть обман, то он промолчит и уедет. Если она действительно больна, при смерти и желает его видеть пред смертью, то он простит ее, если застанет в живых, и отдаст последний долг, если приедет слишком поздно.

Даже в этот момент он кажется крайне непреклонным. Мы думаем, что ничто не рассеет невозмутимость этого человека. Но когда он видит, что Анна жива, он чувствует, как сильно надеялся, что она уже умрет, хотя понимание этого и шокирует его.

Потом он слышит ее лепет. И ее слова неожиданны: она говорит о том, как он добр. Что, конечно, она знает, что он ее простит. Когда она наконец видит его, она смотрит на него с такой любовью, какой он до сих пор не знал, и говорит:

«…во мне есть другая, я ее боюсь — она полюбила того, и я хотела возненавидеть тебя и не могла забыть про ту, которая была прежде. Та не я. Теперь я настоящая, я вся».

Анна говорит о решениях, которые она принимала, в третьем лице — как будто Каренина предал кто-то еще. И кажется, что тут она изменилась, как будто стала другим человеком. Меня это так удивило. Идея Толстого в том, что в нас может быть одновременно два человека, а может и больше. И дело не только в Анне. Пока она рассказывает Каренину о том, как любит его, умоляя о прощении, он сам тоже меняется. Человек, который, как нам казалось, все время будет несгибаемым и скучным, оказывается, имеет и совершенно другую сторону.

В романе показывалось, что он всегда ненавидел то беспокойство, которое вызывали в нем чужие слезы и грусть. Но когда он мучается от этого ощущения при словах Анны, он наконец понимает, что сочувствие, которое он испытывает к другим людям, — это не слабость. Впервые он воспринимает эту реакцию с радостью; любовь и прощение совершенно ошеломляют его. Он встает на колени и начинает плакать в объятиях Анны, она поддерживает его и обнимает его лысеющую голову. Качество, которое он ненавидел, — это и есть его суть, и понимание этого приносит ему мир. Вы верите этому полному перевороту, вы верите в то, что на самом деле эти люди именно такие. Мне кажется странным, что герои сильнее всего кажутся собой именно в те моменты, когда ведут себя так, как никогда раньше. Я не совсем понимаю, как такое может быть, но удивительно, что это работает.

Но затем этот момент проходит. Анна больше не говорит о «другой», которая есть в ней. Сначала я была разочарована, но потом подумала: нет, так еще реалистичней. То, что делает Толстой, даже лучше, потому что более правдиво. Мы испытываем большее чувство потери, зная, что что-то больше не повторится.

В этой сцене я во многом увидела суть книги. Все говорят, что «Анна Каренина» — о страсти, которая идет против общества, но я думаю, что гораздо сильнее как раз противоположное, а именно то, как силы общества ограничивают самовыражение личности.

 

 

Стивен Бартельм: «Дама с собачкой» Антона Чехова

 

Стивен Бартельм — американский автор рассказов и эссе, которые публиковались в таких изданиях как The New Yorker, The New York Times и The Atlantic. Несколько раз работал в соавторстве со своими братьями: Дональдом (умер в 1989 году) и Фредериком. Например, вместе с Фредериком Стивен написал «Ставки удвоены: Размышления об азартной игре и потере» — невыдуманную историю о том, как они проиграли в карты все свое наследство. Сейчас Бартельм преподает в Университете Южного Миссисипи.





 

Сильное впечатление на него произвел рассказ Антона Чехова «Дама с собачкой». Это произведение заставило его задуматься о том, что писателю следует принимать мир во всем его несовершенстве.

Как отмечали многие более именитые, чем я, писатели, «Дама с собачкой» — потрясающий рассказ, полный запоминающихся деталей. Меня в нем восхищают те же моменты, что и Набокова: например, сцена, когда после секса Гуров режет арбуз под театральные рыдания героини об утрате добродетели, или чернильница в виде всадника с отбитой головой в провинциальной гостинице.

Но больше всего мне запомнился пассаж ближе к концу, когда бывший донжуан размышляет о приближающейся старости и о женщинах, которых он знал:

«За что она его любит так? Он всегда казался женщинам не тем, кем был, и любили в нем не его самого, а человека, которого создавало их воображение и которого они в своей жизни жадно искали; и потом, когда замечали свою ошибку, то все-таки любили»

Это удивительный момент, но все же лучшие современные писатели тоже способны на такое: вдумчивый и свободомыслящий автор может заметить подобную психологическую иронию и признать ее ценность для читателя.

Но именно благодаря финалу — «…и потом, когда замечали свою ошибку, то все-таки любили» — этот пассаж близок к совершенству; такой поворот под силу единицам (скажем, Элис Манро). Чехову все равно, что замечание его героя нелогично и неразумно. Ему все равно, хороша ли эта мысль или дурна, его интересует лишь то, что люди думают именно так — и это восхитительно. Это то, что поэт Чарльз Симик назвал правильным предметом поэзии: «Удивление тому, что прямо перед тобой. Изумление перед миром». Нравственные убеждения большинства писателей мешают им увидеть это, и даже если они увидят, большинству из них не хватит выдержки, не хватит любви к миру, чтобы признать, что существующий порядок вещей в некотором роде идеален. Вот что, по моему мнению, так восхитительно в Чехове.

 

 

Кэтрин Харрисон: «Любовь» Иосифа Бродского

 

Кэтрин Харрисон — американская писательница, наибольшую (и довольно скандальную) известность которой принесли ее мемуары «Поцелуй». В них она рассказывает об интимных отношениях с собственным отцом, которые длились четыре года. Книга была принята неоднозначно: некоторые критики, например, отмечали, что она «отталкивающая, но написана прекрасно». Также Харрисон преподает в Хантерском колледже Городского университета Нью-Йорка. По мнению Харрисон, стихотворение Иосифа Бродского «Любовь» помогает нам понять суть писательского труда: творцу нужно меньше думать и больше прислушиваться к бессознательному.





«Любовь» Иосифа Бродского — это стихотворение, в котором герою снится умершая возлюбленная. Во сне воскрешаются утраченные возможности — мысли о том, что они занимаются любовью, заводят детей и живут вместе. В конце стихотворения автор подчеркивает идею верности, которая выходит за рамки земной жизни, в сферу вне сознания, нематериальную, не постижимую умом. Можно сказать, что это сфера мистического или невыразимого. Как ее ни называй, но я в нее верю.

Через все стихотворение Бродский проносит противопоставление света и тьмы. В темноте воспоминания о женщине из сна поглощают рассказчика настолько, что она кажется реальной. Когда он включает свет, она испаряется:

…И бредя к окну,
я знал, что оставлял тебя одну
там, в темноте, во сне, где терпеливо
ждала ты, и не ставила в вину,
когда я возвращался, перерыва
умышленного.


Многие процессы протекают именно в царстве тьмы. В подсознании, во сне, даже, на некотором уровне, при общении с другими людьми без слов. Под тьмой я не имею в виду темноту как отсутствие света. Я имею в виду ту часть жизни, которую нельзя понять с помощью сознания или анализа.

Суть стихотворения заключается в строке:

Ибо в темноте —
там длится то, что сорвалось при свете


Я думаю, Бродский подразумевает, что свет может исправить что-то в материальном мире, но для него существуют ограничения. Например, медицина может излечить при свете. Но если болен дух, то и жизни нет. И иногда нет иного способа восстановить утраченное, кроме как с помощью мечты и воображения.

Эта строка также определяет творческий процесс писателя — по крайней мере, как я его вижу. Для меня писательство — это занятие, которое требует умственной работы, но его также питает бессознательное. Мое творчество направляется нуждами моего бессознательного. И с помощью этого темного, неясного процесса я способна восстановить то, что иначе было бы утеряно. Например, в романе я могу восстановить утраченные голоса — обычно женские — и дать слово тем, кого заставляли молчать.

Сейчас я преподаю писательское мастерство. Забавно, но раньше я бы и представить не могла, что чаще всего буду повторять своим ученикам: «Пожалуйста, перестаньте думать». Люди действительно пишут лучше, когда не думают, то есть не прислушиваются к голосу своего сознания.

 

Руперт Томсон: «Станция Зима» Евгения Евтушенко

 

Руперт Томсон — английский литератор, автор девяти романов. Его часто сравнивают с такими не похожими друг на друга писателями, как Франц Кафка, Габриэль Гарсиа Маркес, Чарльз Диккенс и Джеймс Баллард. Критик Джеймс Вуд назвал его «одним из самых странных и освежающе неанглийских голосов современной художественной литературы». Его роман «Оскорбление» вошел в список 100 любимых книг Дэвида Боуи.





Руперт Томсон в своей работе часто вдохновляется поэмой Евгения Евтушенко «Станция Зима». Этот необыкновенный интерес он объясняет, в частности, своей биографией. Томсон вырос в маленьком городке, из которого ему не терпелось уехать. Он мечтал стать поэтом и часто забегал в книжный магазин. Однажды там ему попался сборник Евтушенко, который, в свою очередь, провел детство в маленьком сибирском городке. Поиск дороги в большой мир сделал русского поэта понятным и близким юному Томсону.

Поэма Евтушенко «Станция Зима» рассказывает о том, как герой покидает свою малую родину и затем возвращается. Он опубликовал ее в 1956 году, тогда ему было 23. К этому моменту он уже провел много лет вдали от Зимы, его жизнь совершенно изменилась: он жил в Москве, общался с творческими людьми, учился писать. В поэме Евтушенко представляет, что возвращается домой совершенно другим человеком, разговаривает с родными и знакомыми, стараясь примирить юность и взрослую жизнь, сельский уклад и свое новое окружение.

В конце стихотворения станция Зима — местная железнодорожная станция — сама обращается к поэту, в ее словах слышится мудрость старшего поколения. Мне нравится, как станция просит героя покинуть дом и идти к неизведанным, неясным горизонтам:

… Ты не горюй, сынок, что не ответил
на тот вопрос, что задан был тебе.
Ты потерпи, ты вглядывайся, слушай,
ищи, ищи.
Пройди весь белый свет.
Да, правда хорошо,
а счастье лучше,
но все-таки без правды счастья нет.
Иди по свету с гордой головою,
чтоб все вперед — и сердце и глаза,
а по лицу — хлестанье мокрой хвои,
и на ресницах — слезы и гроза.
Люби людей,
и в людях разберешься.
Ты помни:
у меня ты на виду.
А трудно будет
ты ко мне вернешься…
Иди!»
И я пошел.
И я иду.


Здесь так много замечательных советов на тему счастья, любви, путешествий, людей — тут практически все, о чем следует думать, и всего в нескольких коротких строчках. Меня всегда поражало, с каким великодушием ожившая станция Зима просит поэта покинуть ее. Когда она говорит о необходимости оставить свои истоки, свои корни и двигаться вперед, ее слова напоминают слова идеального родителя — в том плане, что родитель, который действительно любит своего ребенка, отпустит его, сделает все возможное, чтобы он уехал, в то время как неуверенный в себе человек ради собственного блага заставит свое дитя остаться. «А трудно будет, ты ко мне вернешься, — говорит станция, заклиная его уехать и посмотреть мир за порогом отчего дома. — Иди!» В этой позиции есть зрелость и бескорыстие. Станция Зима заботится лишь о судьбе поэта и думает о том, что для него лучше.

Поэма призывает нас двигаться в неизведанное — прочь из дома, от себя к другим. Это призыв выйти из зоны комфорта, географически и психологически, и исследовать новые места, которые могут напугать, удивить или испытать нас на прочность. Эта идея применима и к моим мыслям о писательстве и искусстве.

 

Аля Аль-Асуани: «Записки из Мертвого дома» Федора Достоевского

 

Аля Аль-Асуани — один из главных современных египетских писателей, его роман «Дом Якобяна» считается самым громким арабским романом ХХI века: он переведен на 34 языка, в том числе на русский. Несмотря на популярность своих произведений, Аль-Асуани не бросает и свою постоянную работу: он практикующий стоматолог. Также он активно участвует в политической жизни Египта. Знаковым произведением для него стали «Записки из Мертвого дома» Федора Достоевского. По словам Аль-Асуани, эта книга учит читателя понимать людей, а не судить, и не делить мир на черное и белое.





В «Записках из Мертвого дома» Достоевский рассказывает о том, как четыре года прожил на каторге в Сибири. Это было настоящей мукой, а поскольку он происходил из благородной семьи, другие арестанты всегда чувствовали себя неловко в его компании. В то время в России каторжников разрешалось пороть, и Достоевский описывает это наказание с большим чувством. В конечном счете именно благодаря этой книге император отменил порку, так что произведение сыграло важную роль в развитии российского общества.

В романе есть сцена, где умирает молодой арестант. В это время стоящий рядом каторжник начинает плакать. Нельзя забывать о том, что это люди, которые совершили страшные преступления. Автор описывает, как унтер-офицер с недоумением смотрит на него. И тогда он говорит:

«Тоже ведь мать была!»

«Тоже» играет важную роль в этом предложении. Этот человек совершал преступления. Он не приносил пользы обществу. Дела его были ужасны. Но он тоже человек. У него тоже была мать, как и у всех нас. Для меня роль литературы заключается в этом самом «тоже». Это значит, что мы поймем, мы простим, мы не осудим. Мы должны помнить, что люди по сути своей не плохи, но они могут совершать дурные поступки при определенных обстоятельствах.

Например, неверность супруга мы обычно считаем чем-то плохим. Но существует два шедевральных романа, которые отказываются осуждать такое поведение: «Анна Каренина» и «Мадам Бовари». Авторы этих произведений стараются объяснить нам, почему героини изменили мужьям. Мы не судим их, мы пытаемся понять их слабости и ошибки. Книга — это не средство осуждения, это средство понимания человека.

Соответственно, если вы фанатик, то никогда не сможете оценить литературу по достоинству. И если вы цените литературу, то никогда не станете фанатиком. Фанатизм делит мир на черное и белое: люди бывают либо хорошими, либо плохими. Они либо с нами, либо против нас. Литература — полная противоположность такому мировоззрению. Она представляет перед нами широкий спектр человеческих возможностей.

Она учит нас чувствовать чужую боль. Когда вы читаете хороший роман, то забываете о национальности героя. Вы забываете о его религии. О его цвете кожи. Вы просто видите человека. Вы понимаете, что это человек — такой же, как и вы. Поэтому благодаря книгам люди могут стать лучше.опубликовано

 

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое потребление — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: //theoryandpractice.ru/posts/15914-silnoe-vpechatlenie-5-russkikh-proizvedeniy-kotorye-vdokhnovlyayut-inostrannykh-pisateley

Самолетная колыбельная

Поделиться



Когда ещё случится встретиться?
Дожди бегут, часы спешат.
Большая звездная медведица
Пасет на небе медвежат.



Ведом неверными приметами,
Покинь перрон, взойди на трап!
А медвежата за кометами
Спешат со всех неловких лап.

Земля дорогами расчерчена
Из Рима в мир, из сердца вон.
Луна тяжелая как женщина,
Садится в облачный вагон.

Прямой полет — прямая выгода,
Салон заполненный на треть.
На небе нет иного выхода — Свети, когда не можешь греть.

Терпи причуды гололедицы,
Пиши по белому мелком.
Глянь — малыши Большой медведицы
Спешат за звездным молоком.



… И ничего уже не сложится,
Ни суеты, ни багажа.
Лишь перемазанная рожица
И негасимая душа.опубликовано 

 

Автор: Ника Батхен

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: //nikab.livejournal.com/tag/%D0%BC%D0%BE%D0%B8%D1%81%D1%82%D0%B8%D1%85%D0%B8

Счастливые люди не думают матом

Поделиться



Счастливые людиНе думают матом,
Закутавшись в пледе, 
Бессильно измятом;

Не лечатся виски;
Не спят с телефоном;
Не тянуться к риску;
Не курят с балкона; 


Не дышат устало 
Чужим никотином;
Не спят с кем попало;
Не пьют аспирина;

Не льют мимо чашки,
Чтоб выпить таблеток;
Не ходят в рубашке 
В измятую клетку; 


Не рвут фотографий;
Не ищут патрона;
Не плачут ночами 
До хрипа и стона;

Не пишут «ответь мне»;
Не верят, как дети;
Счастливые люди – 
Их нет в Интернете.опубликовано   

©  Валерия Яковенко 



Легенда о Женщине

СУДЬБА или выбор ДУШИ

  

Источник: www.stihi.ru/2011/08/23/7744

Счастливые люди не думают матом

Поделиться



Счастливые людиНе думают матом,
Закутавшись в пледе, 
Бессильно измятом;

Не лечатся виски;
Не спят с телефоном;
Не тянуться к риску;
Не курят с балкона; 


Не дышат устало 
Чужим никотином;
Не спят с кем попало;
Не пьют аспирина;

Не льют мимо чашки,
Чтоб выпить таблеток;
Не ходят в рубашке 
В измятую клетку; 


Не рвут фотографий;
Не ищут патрона;
Не плачут ночами 
До хрипа и стона;

Не пишут «ответь мне»;
Не верят, как дети;
Счастливые люди – 
Их нет в Интернете.опубликовано   

©  Валерия Яковенко 



Легенда о Женщине

СУДЬБА или выбор ДУШИ

  

Источник: www.stihi.ru/2011/08/23/7744

Вероника Тушнова. «Не отрекаются, любя…»

Поделиться



Она была потрясающе красива и безмерно талантлива. С ее стихами о любви под подушкой засыпало целое поколение девчонок. Ее строки западали в душу и оставались в ней навсегда. Эту черноволосую нежную и хрупкую женщину с большими печальными темно-карими глазами называли восточной красавицей.

Она была очень мягкая и доброжелательная, готовая прийти на помощь по первому зову в любое время дня и ночи. Она умела видеть радость во всем и говорить «спасибо» за каждую малость…





Поэтесса Вероника Тушнова родилась 27 марта 1915 года в Казани в семье профессора Ветеринарного института, а позднее академика ВАСХНИЛ Михаила Павловича Тушнова. Ее мать, Александра Георгиевна, выпускница Высших Бестужевских курсов в Москве, была художницей.

Училась Вероника в одной из лучших школ Казани — в школе № 14 имени А. Н. Радищева. В школе большое внимание уделялось иностранным языкам, французскому и немецкому, которые изучались с младших классов. Любимым учителем Вероники был преподаватель литературы Борис Николаевич Скворцов. Он поддерживал явную одаренность своей ученицы, сочинения которой всегда зачитывались в классе как лучшие.





Стихи Вероники часто появлялись в стенгазете, ее шутки и пародии знала вся школа. Вероника увлекалась живописью и поэзией, но, по настоянию отца, не терпевшего возражений, поступила на медицинский факультет Казанского университета. Медицинское образование она завершила в Ленинграде, куда переехала семья в 1936 году после смерти отца.

В 1938 году Вероника Тушнова вышла замуж за врача-психиатра Юрия Розинского. Через год родилась дочь Наташа. В это же время в печати появились ее стихи. Но семейная жизнь не сложилась. Вскоре Юрий оставил Веронику. А она не теряла надежды, что он вернется… Ведь у них подрастала дочь, так похожая на отца.

 

А ты придешь, когда темно,
Когда в стекло ударит вьюга,
Когда припомнишь, как давно
Не согревали мы друг друга. 


 

Муж действительно вернулся, когда тяжело заболел, и ему стало совсем плохо. Он нуждался в помощи и утешении. И Вероника, переступив через обиды, заботилась о нем, выхаживала его и его больную мать. «Здесь меня все осуждают, но я не могу иначе… Всё же он — отец моей дочери», — говорила она. Вторым мужем поэтессы стал литератор, а по другим сведениям — физик, Юрий Тимофеев. Вместе они прожили около десяти лет. «Мама была темпераментна, не ходила по квартире, а летала, бывала вспыльчива, всегда ничего не успевала… Расставание с Юрием Павловичем было для нее очень тяжелым…», — рассказывала ее дочь Наталья.





Получив диплом врача, Вероника Тушнова серьезно занялась поэзией. «Перед войной я написала очень много и впервые обратилась за помощью к Вере Инбер, — вспоминала поэтесса. — По совету Веры Михайловны я подала заявление в Литературный институт и была принята. Война нарушила все мои планы. Я с маленьким ребенком на руках и больной матерью эвакуировалась из Москвы и работала в госпиталях Казани».

Там, будучи палатным ординатором, она слыла главной утешительницей, могла вдохнуть жизнь даже в безнадежных больных и боролась за каждое мгновение человеческой жизни. Она буквально жила судьбами своих пациентов, близко к сердцу принимая чужую боль и чужие страдания. Ее прозвали «доктором с тетрадкой», потому что редкие минуты свободного времени Тушнова посвящала стихам. Ее часто находили пишущей в какой-нибудь маленькой комнатушке. Из Казани Вероника вернулась в Москву, где продолжала работать в госпитале, а в 1945 году состоялся литературный дебют поэтессы — вышел в свет ее сборник стихотворений, который так и назывался — «Первая книга».





«… Вероника Михайловна не была обычным лечащим врачом, — вспоминала одна из коллег Тушновой той поры, хирург Надежда Ивановна Лыткина-Катаева, ставшая впоследствии первым директором Дома-музея Марины Цветаевой в Борисоглебском переулке. — Она бросалась всей душой и силами в судьбу раненого, больного, на помощь, как при сигнале SOS. Она больно обжигалась о человеческие страдания. Из этого рождались стихи. Раненые любили ее восхищенно. Ее необыкновенная женская красота была озарена изнутри, и поэтому так затихали бойцы, когда входила Вероника…»

После войны поэтическая судьба Тушновой складывалась успешно. У нее выходили новые книги, она руководила творческим семинаром в Литературном институте, занималась стихотворными переводами. Восторженные читательницы переписывали ее стихи от руки и выучивали их наизусть. Но в личной жизни все как-то не складывалось. Вероника чувствовала себя обделенной — у нее не было любви, а без любви она не мыслила себе жизни.

И вдруг судьба сделала ей неожиданный подарок — подарила вторую молодость, подарила чувство, безграничное и безмерное, которое полностью захлестнуло ее и вызвало к жизни целую лавину самых прекрасных ее стихотворений. Это была любовь к поэту и прозаику Александру Яшину, родившемуся с Вероникой в один день — 27 марта, но двумя годами ранее. «Он мне и воздух, он мне и небо, все без него бездыханно и немо…», — писала поэтесса о своем любимом, а свое чувство к нему называла «бурей, с которой никак не справлюсь» и доверяла малейшие его оттенки и переливы своим стихам.

Александр Яшин везде, где появлялся, производил на всех неизгладимое впечатление. Он был красивым, сильным человеком, очень обаятельным и очень ярким, «с повадкой орлиной, с душой голубиной, с усмешкою дерзкой, с улыбкою детской», как писала о нем Тушнова. К моменту сближения с Вероникой он переживал тяжелые времена — настоящую травлю, обрушившуюся на него после публикации рассказа «Рычаги», в котором он рассказал правду о русской деревне. Вероника, одна из немногих, поддержала его, отогрела и оживила своей любовью его «пасмурную душу».

Это была любовь взаимная, но скрытая от посторонних глаз — Яшин был мужем и отцом. Он воспитывал семерых детей от разных браков, и семью поэта в шутку называли «яшинским колхозом». Его третья жена, с которой он познакомился в Литературном институте, Злата Константиновна, тоже писала стихи. Яшин не мог оставить жену и детей, поскольку был сильно к ним привязан, да, наверное, Тушнова и не согласилась бы на такой шаг. Тонкая, всё прощающая, с чуткой, доброй, сострадающей душой, она не чувствовала бы себя счастливой, сделав несчастными других. Вероника ничего не требовала от любимого, соглашаясь на всё, всё понимая и принимая, хотя жить во лжи ей, с ее открытым сердцем и чистой душой, было непросто.





Сутки с тобою,
Месяцы – врозь…
Спервоначалу
Так повелось.


 

Какими же редкими были их встречи, тайными, вдали от посторонних глаз! А ей так хотелось постоянно быть рядом с ним. Но он не мог ей ничего обещать, предпочитая молчание. Будущего у этих отношений не было, но Вероника благодарила судьбу за каждый час, проведенный с любимым. И если она могла насчитать в своей жизни всего сто часов счастья, для нее это было немало… Они любили ездить в Подмосковье, бродить по лесу, назначали свидания в гостиницах других городов. Вероника жила этими встречами, в них заключалась вся ее жизнь. Она задавала себе вопрос: «Почему без миллионов — можно? Почему без одного — нельзя?» и не могла найти на него ответа…

Когда влюбленные возвращались в Москву на электричке, Вероника, по просьбе Яшина, выходила на несколько остановок раньше, чтобы их не видели вместе… Но, несмотря на все предосторожности, сохранить отношения в тайне не удалось. Разве можно было спрятать такую страсть!

Конечно же, сразу же поползли слухи и сплетни. Друзья осуждали влюбленных, в семье Александра назревала драма. Их любовь была обречена. Александр принял трудное для себя решение — расстаться с Вероникой.

Как же мучительно переживала Тушнова свое одиночество! Горло словно сдавила петля, сердце придавило «глыбою в тонну». Она часто бродила по тем местам, где они бывали вместе. Не имея возможности видеться с любимым, она говорила с ним стихами, в которых открывалась целая эмоциональная вселенная человека, стихами, настолько искренними и исповедальными, что они воспринимались как лирические дневники. Ее боль была вся как на ладони. Может быть, от невыносимого горя, тоски и переживаний она и заболела смертельной болезнью.

Когда Вероника лежала в больнице в онкологическом отделении, Александр Яшин навещал ее. Поэт Марк Соболь, долгие годы друживший с Вероникой, вспоминал: «Я, придя к ней в палату, постарался её развеселить. Она возмутилась: не надо! Ей давали злые антибиотики, стягивающие губы, ей было больно улыбаться. Выглядела она предельно худо. Неузнаваемо. А потом пришел — он! Вероника скомандовала нам отвернуться к стене, пока она оденется. Вскоре тихо окликнула: «Мальчики…» Я обернулся — и обомлел. Перед нами стояла красавица! Не побоюсь этого слова, ибо сказано точно. Улыбающаяся, с пылающими щеками, никаких хворей вовеки не знавшая молодая красавица. И тут я с особой силой ощутил, что все, написанное ею, — правда. Абсолютная и неопровержимая правда. Наверное, именно это называется поэзией…»

А в последние дни, пребывая в тяжелых страданиях, ставших нестерпимыми, Вероника запретила пускать Александра к себе в палату. Она хотела остаться в его памяти такой, какой была в период цветения их любви — красивой, счастливой, веселой …

«Сто часов счастья» — так назвала поэтесса свою последнюю книгу стихов, посвященную Александру Яшину. В типографии торопились, знали, что Вероника умирает. Ей удалось подержать в руках сигнальный экземпляр книги, где в стихах она прощалась с жизнью.

 

Только жизнь у меня короткая,
только твердо и горько верю:
не любил ты свою находку —
полюбишь потерю.


 

Гениальная поэтесса скончалась жарким летом 7 июля 1965 года. Ей едва исполнилось пятьдесят. Трагическая смерть Вероники потрясла Александра до глубины души. Только теперь он осознал, как много она значила для него, и что никто не любил его так, как она, — всем своим существом, в полном самозабвении. Он не смог долго жить без любимой и через несколько лет ушел из жизни с тем же страшным диагнозом. Не отрекаются, любя…опубликовано 

 

Автор:  Елена Ерофеева-Литвинская

 

Также интересно: То, что мы себе придумали в качестве счастья...   

Сергей Савельев: Любовь неуправляема

 

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание — мы вместе изменяем мир! ©

Присоединяйтесь к нам в Facebook , ВКонтакте, Одноклассниках

Источник: www.matrony.ru/veronika-tushnova-ne-otrekayutsya-lyubya/

Безумие

Поделиться



Мамай



Безумие твое на дне реки,
за городом, недалеко от устья,
там, где не ставят сети рыбаки,
где прогнили мостки на старых брусьях,
где время не проходит, вопреки
обычному укладу, но течет
по кругу, превращается в воронку,
где, если тихо чертыхнуться, черт
откликнется у берега негромко…
Еще бы… У чертей в чести почет.
… Безумие покоится на дне,
как некий клад эпохи позабытой,
сумевший, впрочем, отразиться в дне
сегодняшнем, как срез иного быта,
как блики солнца на сырой стене,
как нежные красавицы Дега,
изъеденные временем на крошки…
Так жизнь была, казалось, дорога,
но вот уже и сад, конец дорожки,
за изгородью белые снега…
… Безумие под толщею воды,
под сброшенными шкурами твоими,
тревожно, как предчувствие беды…
Безумие всегда имеет имя,
но на устах нетающие льды,
и растопить их, унести мостки
потоком слов не смог бы и Везувий…
… Предпочитая крупные мазки
как оберег от будущих безумий,
ты сглатываешь приступы тоски.

Подруге

Поделиться



Anshe



Она сумеет разрезать ножом туманы,
добавив света.
Оденет душу в пальто с карманом,
из нитей ветра,
и вроде душа прикрыта от глаз, и не раздета,
и нет больше подлости, зависти и обманов…
А ей бы туда, где цветут каштаны…

Полей черноту засеет живым-зеленым,-
словами сказки,
в пожухлую радугу окрыленно
добавит краски.
Она из тех, кто с других не срывает личины, маски,
обходит молчаньем, осенью сушит листья клёна…
А ей бы туда, где цветут лимоны…

Невольно кто-то подарит букеты боли,
не зная даже…
Она в привычности меланхолий
ему не скажет…
И гуща серости опрокинется на пейзажи,
а ливни будут смывать угрюмость её раздолий…
А ей бы туда где цветы магнолий…

Боюсь

Поделиться



Инна Яровая



«Боюсь, меня не примут в школу клоунов…»
Константин Арбенин

Боюсь, что клоунесс ряды заполнены,
И шапито свернуло балаганчик.
А зрители, собою все довольные,
Хоть выводы отнюдь не однозначны.

Боюсь, на поезд в лето бронь закончена,
И рифмы разлетелись точно бабочки…
А горизонт отмечен жирным прочерком,
Созвездиям и тем давно до лампочки.

Боюсь, что one way ticket синим инеем
Давно покрыт, и все пути заметены.
Кафешантаны только с твоим именем,
Попробуй в них остаться незамеченной…

Боюсь, твое вино из одуванчиков
Навечно послевкусием останется…
А ты, увы — моим всегдашним мальчиком,
Недостижимым… все на той же станции.

Замерзаю

Поделиться



Уляна Задарма



...і проїхався небом
на сірому віслюкові
перемерзлий… намоклий…
застуджений сірий День
понад містом, де тісно
сплелися вірШІ і колії…
І — так хрипко заводила
втома своїх пісень

за копійку… за гривеньку
в мокрому капелюсі
серед сірих калюж,
що не мають ніколи
дна…
… де- простим олівцем…
на коробці з якогось пупса
розмокав під дощем
телефонного номер пульса
і чиєсь"… подзвони…
замерзаю… Твоя Весна."