Арт-проект "O Debate", креативные портреты политиков от Jarbas Lopes

Поделиться







        Выборы, выборы… Отношения к ним у народа специфическое, но все понимают, что без этого в современном демократическом обществе не обойтись, и стараются извлечь для себя максимальную выгоду из каждой предвыборной кампании. Кто-то зарабатывает деньги, кто-то строит карьеру, а бразильский художник Джарбас Лопес (Jarbas Lopes) нашел в политике свою музу, которая помогла ему создать забавный арт-проект «O Debate» (Дебаты), серию «картин» с ироническим подтекстом.

        Впрочем, картины это достаточно условное название. Серия O Debate состоит из творчески переосмысленных и художественно оформленных портретов политиков, как известных, так и неизвестных участников предвыборных кампаний, которых народ знает только благодаря постерам, листовкам, видеороликам и огромных плакатах, расставленных на улицах города. Художник собирает эти плакаты и постеры, отдавая предпочтения тем, что напечатаны на виниле или пластике, а затем объединяет, создавая портреты политических гибридов.





        «Трофейные» агитационные материалы Джарбас Лопес разрезает на длинные ленты-полосы, а затем плетет из них что-то наподобие ковриков или циновок, на которых затем проявляется изображение человеческого лица. И хотя черты некоторых известных персон остаются узнаваемыми, каждый гибрид состоит из целой плеяды политических деятелей, что нетрудно заметить невооруженным глазом. Тем самым автор дает нам понять, что политики, по сути, сделаны из одного теста, даже несмотря на то, что находятся они по разные стороны баррикад, и каждый по-своему расставляет акценты в своих предвыборных выступлениях с трибуны.





        Арт-проект «O Debate» его автор, Jarbas Lopes, создал на основе портретов как всемирно известных политических деятелей вроде Барака Обамы, Джорджа Буша и Хиллари Клинтон, так и при участии бразильских политиков локального масштаба.

Источник: /users/78

Пустые слова — краткая история термина «революция»

Поделиться





© Uwe Schramm

Политические термины не являются идеологически нейтральными, но, напротив, чаще всего являются инструментом актуальной политической борьбы или выражением существующей в обществе системы властных отношений. Что те или иные термины означали в разное время и что за ними стоит сейчас. В новом выпуске — многострадальная и парадоксальная «революция», которой манипулировали, кажется, практически все: от якобинцев до Махатмы Ганди.

Термин «революция» происходит от латинского слова «revolution», которое в значении «оборот» применялось к астрономическим процессам и указывало на их цикличность. Термин стал широко употребляться после выхода труда Николая Коперника «О вращении небесных сфер» («De revolutionibus orbium coelestiam»).

Ханна Арендт в книге «О революции» указывает на то, что цикличность изначального астрономического термина соотносилось с цикличностью представления о человеческой судьбе. К XVII веку термин перешел в политическую сферу и в качестве метафоры обозначал постоянную смену разных форм правления, которые, подобно небесным светилам, сменяют друг друга, сохраняя при этом вечную неизменность циклов.

Арендт пишет, что современное понимание революции связано с опытом абсолютной новизны происходящих исторических событий. Идея свободы, легшая в основу Американской и Великой французской революций, предполагала выход из замкнутого круга сменявших друг друга закономерных процессов — усиления деспотии и бунта бесправных масс против угнетателей с целью временного освобождения. Теперь же ставился вопрос не об освобождении, а о свободе, то есть полноценном участии граждан в политическом процессе, для чего требовалось кардинальное изменение формы правления. Однако первые революционеры были абсолютно лишены этого пафоса новизны. Напротив, они считали себя «реставраторами», восстановителями вечного порядка. Отсюда — изначальный парадокс, заложенный в термин «революция».

М. Одесский и Д. Фельдман в монографии «Поэтика власти» подробно описывают специфику понимания термина современниками политических перемен. Так восстановление сильной королевской власти Генрихом IV в 1594 году называлось революцией, в то время как свержение Карла I, которое позже в XIX веке стали называть «Великой английской революцией», по аналогии с французской, современники называли «великим бунтом». Таким образом, в XVII веке, в частности, в английской традиции, революция воспринималась, прежде всего, как восстановление законной власти, как ее понимали в то время, то есть возвращение трона его законному претенденту. События 1688-1689 годов, изгнание Якова II Стюарта и восшествие на престол Вильгельма III также назвали «Славной революцией». Однако в результате этого события произошло расширение полномочий парламента и принятие «Билля о правах». Это приблизило значение термина «революция» к современному.

Первые «революционеры» были абсолютно лишены пафоса новизны. Напротив, они считали себя «реставраторами», восстановителями вечного порядка.

Опыт такого переворота не прошел даром, так как именно к свержению Якова II американцы апеллировали во время колониального мятежа 1775 года — если британцы имели право свергнуть тирана и назвать это «славной революцией», то по той же логике могли действовать американцы, выступая против действующего монарха. В итоге, однако, американцы пошли по иному пути — для того, чтобы иностранные государства не считали американцев мятежниками, они объявили себя не подданными Великобритании, а отдельной нацией. «Декларация независимости» подкрепила идеологическую базу революции учением о «естественных правах» Джона Локка.

Последовавшая вскоре после этого Великая французская революция, во многом, унаследовала идеалы английской «Славной революции» и Американской революции. В результате созыва Генеральных Штатов и требования организации законодательного органа, власть монарха была ограничена. Трактовка революции как возвращения законной власти выразилась в том, что гражданам вернули их «естественные права», а Людовик XVI был назван «восстановителем свободы».

По мнению Ханны Арендт, точно так же, как, по выражению Маркса, Французская революция «выступала в римских одеяниях», все дальнейшие революции вплоть до Октябрьской прошли под знаком Французской революции. Как уже отмечалось, пафос новизны и радикальных перемен, с которыми впоследствии ассоциировалась Французская революция, поначалу был чужд первым революционерам. Они трактовали эти события как закономерное восстановление утраченных свобод. Характерен в этом смысле известный диалог между герцогом Ларошфуко-Лианкуром и Людовиком XVI в день взятия Бастилии: «C’est une révolte!» («Это бунт! — фр.) — воскликнул король. На что Лианкур ему ответил: «Non, Sire, c «est une revolution!» («Нет, сир, это революция!»). Восприятие революционных событий лидерами революции в корне менялось по мере того, как они разворачивались.

8 июля 1791 года выходит декрет французского Конституционного собрания, в котором вводится понятие «осадное положение», принципиально отличное от понятия «состояние войны». Речь идет о ситуации, когда все функции, которыми наделена гражданская власть для поддержания общественного порядка, переходят в компетенцию военной власти. Как пишет Джорджо Агамбен в «Homo sacer. Чрезвычайное положение», впоследствии понятие «осадное положение» постепенно дистанцировалось от военной функции, перейдя в область политического. Позже был принят закон, позволяющий приостановить действие конституции на неопределенный срок в случае беспорядков, угрожающих безопасности государства. С этого момента начинает свою историю концепция «чрезвычайного положения», воспользовавшись которой, государство действует в обход законов, пренебрегая принципом разделения властей. Так двенадцать лет правления нацистов в Германии, с правовой точки зрения, были непрерывным чрезвычайным положением.

В начале XX века для общественного мнения большинства европейских стран термин «революция» был в целом идеологически нейтральным и имел положительные коннотации.

Д. Фельдман в работе «Терминология власти» отмечает, что в течение 1792–1793 годов именно якобинцы ввели новый смысл в понятие «революция». После переворота 1793 года, в ходе которого якобинцы захватили власть в Конвенте, революция официально трактуется уже не как единичное событие, а как процесс построения нового социального устройства и защита его от сторонников реакции. Основным методом управления в этой ситуации становится превентивное устрашение социума, которое реализуется с помощью террора толпы или государственного террора. Любые действия «революционного правительства» считаются априорно законными. Прилагательное «революционный» означает теперь «чрезвычайный», а в сочетании с названием какого-либо государственного органа он указывает на то, что данный орган наделен чрезвычайными (неограниченными) полномочиями. Таким образом, якобинцы впервые в истории утвердили практику революционного террора.

В последующие годы понятие «революционный» табуировалось по причине ассоциации с якобинским террором, в то время как термин «революция» сохранил свою сакральность. Участники Июльской революции во Франции 1830 года пытались повторить модель 1789 года за вычетом якобинского переворота. Российские декабристы хотели, чтобы их считали революционерами, а не мятежниками (как их упорно пыталось представить царское правительство), но также и не хотели ассоциироваться с якобинским террором 1792–1793 годов. К 1840 годам в ходе радикализации демократической части общества происходит дальнейшая романтизация революционной мифологии. Во время революции 1848 также использовались методы, впервые опробованные якобинцами.

В середине XIX века первый в истории анархист Пьер Жозеф Прудон ввел в обиход термин «перманентная революция», означающий, что не существует отдельных локальных революций, а есть единый мировой революционный процесс. В это время социалисты трактуют предыдущие революции как «буржуазные», в которых широкие бедные слои населения оказывались исключенными из политического процесса. Проблема революционного террора решается социалистами теоретически. Предыдущие революции совершались меньшинством, из–за чего сопровождались массовым кровопролитием. Если же революционный переворот совершится большинством, то террора и убийств будет меньше. Маркс в предисловии к «Капиталу» сформулировал концепцию «социальной революции», которая совершается, когда производственные отношения больше не удовлетворяют потребности производительных сил.

В течение 1850–60-х годов в Европе происходит реабилитация якобинского террора трудом европейских радикалов. Как отмечают М. Одесский и Д. Фельдман, во время французской революции 1870–1871 годов террор окончательно утвердился в качестве революционного метода. Лидеры Парижской коммуны использовали основные мифологемы периода якобинского террора, например, возродив Комитет общественного спасения. Закон о заложниках, принятый 5 апреля 1871 года Парижской коммуной, предполагал казнь любого лица, подозреваемого в связях с контрреволюционным версальским правительством. Целью этого метода декларировалось предотвращение будущих жертв Версаля, в то время как реальная цель заключалась в устрашении социума.

В начале XX века для общественного мнения большинства европейских стран термин «революция» был в целом идеологически нейтральным и имел положительные коннотации. Настолько положительные, что в послевоенные годы в Германии консерваторы разрабатывают собственное революционное движение под названием Консервативная революция, сочетавшее антикапиталистическую риторику и националистическую идеологию. Главный идеолог движения Артур Меллер ван ден Брук противопоставлял Веймарской республике идеальное государство — Третий Рейх, — в котором при помощи национальной мобилизации удастся устранить классовые противоречия. Клеменс фон Клемперер в своем исследовании пишет, что течение, объединяющее таких разных мыслителей, как Освальд Шпенглер, Томас Манн и Макс Вебер, было попыткой создания современной теории, противостоящей реакционному консерватизму, с одной стороны, и интернациональному коммунистическому движению, с другой, в результате, однако, приведшей к возникновению нацизма в Германии.

Провал революций Нового времени связан с заменой понятия свободы как возможности активного участия в публичной сфере понятием социальной «свободы от бедности».

В предреволюционной России термин «революция» также имел положительные коннотации, хотя якобинский террор в сознании общественности воспринимался отрицательно. Для большевиков в целом оставалась актуальной традиция социалистической трактовки якобинского террора как буржуазного. Тем не менее, язык якобинцев (в названиях первых советских репрессивных органов) и методы управления обществом прочно вошли в их практику после Октябрьского переворота.

По мнению Славоя Жижека, ключевая идея работы Ленина «Государство и революция» состоит в том, что подлинная демократия невозможна в рамках такого института, как государство. Следовательно, в условиях существования государства, которое само по себе является инструментом подавления, террор становится легитимным средством управления. В этом, по мнению Жижека, кроется связь между характером Октябрьской революции и сталинизмом. При этом разница состоит в том, что в первые годы власти большевиков террор открыто признавался официальным методом управления, так что Троцкий даже говорил (по выражению Жижека, «in an almost cocky way») о недемократичной природе большевистского режима.

В первые годы после Октябрьской революции прежнее уголовное право было упразднено как буржуазное. В сохранении правопорядка советские лидеры полагались на «революционное творчество масс», а правосудие осуществлялось революционными трибуналами и местными судами, выносящими приговоры по собственному усмотрению, на основе «революционной совести» и «революционного правосознания». Понятия эти были намеренно размыты, так как никакие законы не должны были препятствовать осуществлению революции и сковывать действия правительства.

Как отмечает Фельдман, прилагательное «революционный» в официальном советском языке, как и другие прилагательные, образованные от советских идеологем (класс, народ, пролетариат), использовалось для противопоставления какого-либо явления его аналогу в капиталистических странах («народный депутат» не есть просто депутат). Уже в 1921 году официально используется термин «революционная законность», появление которого должно было дать понять иностранным правительствам, что период военного коммунизма и красного террора в Советской России закончился. При этом в официальных документах, в том числе, в Конституции СССР 1922 года, подчеркивалась не только необходимость соблюдения законов, но и возможность их обхождения, если этого потребует целесообразность. Позже для решения актуальных политических целей (во время пропагандистской кампании против Троцкого или осуждения культа личности Сталина на XX съезде КПСС), вплоть до распада СССР, советские вожди осуждали тот или иной предшествовавший политический курс как отклонение от «революционной законности», завещанной Лениным.

1960-е годы сопровождались во всем мире революционными движениями и восстаниями. В. Подорога пишет, что майские события в Париже 1968 года воспринимались как продолжение революции 1848 года, то есть последней буржуазной революции во Франции. Подъем достатка 1950–1960-х годов привел ко второй модернизации во Франции, появлению нового большинства (будущего silent majority) в бесклассовом постиндустриальном обществе. Волнения в мае 1968 года в Париже — это еще и последняя попытка «революции Освобождения». Освобождение, к которому стремились участники восстания, трактовалось не в гражданском, а в экономическом и экзистенциальном контексте.

Во второй половине XX века становится авторитетной концепция «гражданского сопротивления» или «ненасильственного сопротивления». Впервые этот термин использовал Махатма Ганди для обозначения необходимых действий, когда просто гражданского неповиновения уже недостаточно. Ее идея состоит в использовании ненасильственных методов (демонстрации, забастовки, бойкоты) в противоположность силовым мерам. Среди примеров гражданского сопротивления Адам Робертс и Тимоти Гартон Эш в книге «Civil Resistance and Power Politics: The Experience of Non-violent Action from Gandhi to the Present» называют движение за гражданские права в США в 1960-е годы, «Революцию гвоздик» в Португалии в 1974–75 годах, Иранскую революцию 1974–1979 годов, восстание на площади Тяньаньмэнь в 1989 году, революции в Центральной и Восточной Европе 1980-х годов, а также «цветные революции» последних десятилетий.

Гражданское сопротивление определяется, главным образом, через противопоставление военным переворотам. Ненасильственный характер сопротивления подразумевает, что выступление производится от лица всего гражданского общества. Тимоти Гартон Эш отмечает, что большинство революций в Центральной и Восточной Европе, которые произошли в 1980-х–90-х годах, ставили целью не абстрактную идею будущей идеальной модели общества, а уже существующую на Западе политическую систему. Они не ставили перед собой глобальные, универсальные цели, а ограничивались конкретными задачами демократизации существующих политических режимов. Таким образом, «мирные революции» воспринимались участниками в традиции буржуазных революций XVIII и XIX веков.

Ханна Арендт, анализируя опыт Великой французской и Американской революций, приходит к выводу, что провал революций Нового времени связан с заменой понятия свободы как возможности активного участия в публичной сфере понятием социальной «свободы от бедности». Последнее понимается не как экономическое освобождение беднейших слоев, а как свобода постоянно отодвигать горизонт экономических возможностей. Речь идет о потребительском обществе, в котором постоянное стремление к обогащению вытесняет желание участвовать в общественном управлении. Арендт называет это «идеалом индивидуального счастья», который заменил идеал общественной свободы, провозглашенный Американской революцией.

Пример современного употребления:

«В России происходит нечто совсем иное, довольно необычная штука: революция среднего класса — сословия, по своей природе нереволюционного». Б.Акунин.Объясню интересующимся.

Список литературы:

Х. Арендт. О революции.

М. Одесский, Д.Фельдман. Поэтика власти.

Д. Фельдман. Терминология власти.

Slavoj Zizek. Revolution at the Gates. Afterword: Lenin «s Choice.

Д. Агамбен. Homo sacer. Чрезвычайное положение.

В. Подорога. Апология политического.

Adam Roberts, Timothy Garton Ash. Civil Resistance and Power Politics: The Experience of Non-violent Action from Gandhi to the Present.

Klemens von Klemperer. Germany’s New Conservatism.

Источник: theoryandpractice.ru

«Весь дискурс терроризма направлен на установление госконтроля»: интервью с Йонасом Стаалом

Поделиться







© Михаил Голденков

Голландский художник Йонас Стаал советует избавиться от устаревшей логики понимания искусства как симулякра или медиума, который может задавать вопросы или же придерживать зеркало, направленное на мир, но не может изменить сам этот мир. В 2012 году он создал художественную и политическую организацию «Новый всемирный саммит», которая проводит конгрессы политических партий, объявленных террористическими. Предоставив право высказаться запрещенным группам, Стаал показал, что «война с терроризмом» была задумана для оправдания государственного террора.

























— Я хотел бы поговорить о вашем проекте «Новый всемирный саммит», который был частично представлен в Москве в сентябре прошлого года в рамках выставки «Чрезвычайные и полномочные». Почему вы решили пригласить к участию те организации, которые были объявлены «террористическими», а не, скажем, «экстремистскими», что является более емким и неоднозначным термином? Например, в России именно его используют для стигматизации определенных оппозиционных политических групп.

— Терроризм, как и экстремизм, — это дескриптивный термин, но он также несет вполне определенный смысл, так как является основополагающим понятием политики, выходящей за пределы юрисдикции, которая развивалась в XXI веке. Начиная с того момента, как была объявлена война против терроризма около десяти лет назад, терроризм в западном и глобальном контексте стал понятием, направленным не только на предположительно «маргинальные» группы, но на гражданское общество в целом.

Структурное исключение из политической сферы касается не только «террористических» организаций; диссидентские и прогрессивные группы тоже может поглотить пучина неясного законодательства. По своей сути весь этот дискурс терроризма не подразумевает наказания того, что государство определяет как терроризм, но направлен на установление контроля и инженерии гражданского общества. С того момента, как начались войны против терроризма, «чрезвычайное положение» стало глобальной нормой, а терминология и юридические средства, которые должны были применяться крайне редко, смогли быть использованы по отношению к информаторам — вспомните Ассанжа, Мэннинга и Сноудена — с той же легкостью, что и к протестующим представителям общественных движений вроде парка Гези, где многие участники были арестованы и были осуждены как подозреваемые в терроризме.

По сути, понятие терроризма используется для легимитизации государственного террора: война против него служила экспансии и усилению юридических полномочий государства на глобальном уровне. Радикальный массовый мониторинг информации Агентством национальной безопасности — пример того, как население мира подвергается упреждающему обыску потенциально подрывной информации, если не упреждающему убийству (в худшем случае). В данный момент с ростом влияния самопровозглашенного Исламского государства в Ираке и Сирии — врага, воплощающего собой историю западной военной интервенции в этом регионе, — государства нашли еще одну причину, чтобы сделать статус гражданина более хрупким и уязвимым.

Например, Австралия, столкнувшись с борцами ИГИЛа, рожденными в этой стране и, вероятно, желающими когда-нибудь вернуться на родину, объявила о возможности лишения паспорта тех граждан, кто путешествовал в Сирию при «подозрительных обстоятельствах». Государство предлагает расширить права полиции на обыск, создает условия для ареста без ордера и разрешает Австралийской службе безопасности и разведки (ASIO) приостанавливать действие паспорта, когда это необходимо. Действительный же «золотой век терроризма» начался еще до падения Берлинской стены в 1989 году и был результатом раскола между двумя основополагающими силовыми блоками: Советским Союзом и США вдоль антиколониальных государств (например, Ливия Каддафи), которые финансово поддерживали диссидентские и революционные группы. 9/11 не было новым проявлением безгосударственного терроризма, напротив, оно установило беспрецедентные формы глобального государственного террора.

— Включали ли вы в «Саммит» какие-либо открыто милитаристские организации — например ультраправые партии, или же только группы, соответствующие вашим собственным взглядам, но которые были названы террористическими?

— Первые три конгресса, которые мы организовали в Берлине, Лейдене (Нидерланды) и Коччи (Индия), были сосредоточены на группах, включенных в международный список террористических организаций; мы пригласили их вне зависимости от их истории и политической ориентации. Я думаю, что по своей сути та политика, посредством которой политические организации получили статус безгосударственных, принципиально противоречит понятию демократии.

Например, в Европейском союзе так называемые клиринговые палаты (clearing-houses) решают, кто включен в список, а кто нет; их комиссия состоит из людей, которые публично неизвестны; они встречаются два раза в год в закрытых местах, где принимают решения относительно черных списков; критерии их оценки не афишируются, а расшифровок их встреч не существуют. Неважно, кто включается в черный список; я думаю, мы должны начать с того, что сам этот процесс включения является преступным действием, имеющим серьезные последствия: запрет перемещения, международное преследование и блокировка банковских счетов мгновенно ставит представителей этих организаций вне государства. Циничен уже сам факт того, что обычно ими оказываются палестинцы, курды, баски — представители государств без государства, лишенные государственности путем включения их в черный список, что сталкивает нас с «ограничениями демократиями», теми позициями и дискурсами, которые не могут быть подавлены. «Новый всемирный саммит», напротив, предлагает понятие неограниченной демократии как основу для эмансипационной политики.

«9/11 не было новым проявлением безгосударственного терроризма, напротив, оно установило беспрецедентные формы глобального государственного террора»

Так или иначе организации, которые взаимодействуют с нами, исследуют формы демократической практики; то есть необязательно устанавливают либеральную, парламентерскую демократию, но создают структуры политической репрезентации, которые гарантируют равное распределение власти и богатства. Демократия — это структура, которая обобществляет доступ к ресурсам, и существует множество способов, как действовать согласно этому принципу. Группы, которые мы представляли — такие, как ориентированная на маоизм Коммунистическая партия Филиппин и «Национальное движение за освобождение Азавада», — имели серьезные милитаристские компоненты. Противостояние монополиям власти военными методами может стать началом процесса артикуляции демократических структур: первый шаг — это заставить власть, основанную на несправедливом распределении, отказаться от захвата «общего», что не дается без борьбы, хотя бы без угрозы возможной борьбы.

— Каковы итоги работы ваших конгрессов? Смогли ли участники прийти к консенсусу? Или же процесс скорее носил конфликтный, «агонистический» характер?

— Это зависит от конкретного саммита, потому что каждый из них был структурирован по-своему. Первый саммит в Берлине продолжался два дня. В первый день, озаглавленный «Размышления о закрытом обществе», представители организаций, попавших в черный список, говорили о своей истории, своих целях и о том, как они столкнулись с «ограничениями демократии», оказавшись в этом списке.

Во второй день, названный «Предложения для открытого общества», аудитория расспрашивала организации относительно их мотивов, целей и отношений к применению насилия. Его целью было не прийти к общей повестке, но, скорее, различить множественность голосов, которые были насильственно вовлечены в дискурс терроризма. Эти группы имели различную идеологическую ориентацию; когда Фадиль Йилдирим (Fadile Yildirim) говорила от лица Курдского женского движения (Kurdish Women Movement), она поставила под вопрос принятие существующих государств или требования их признания, как, например, в случае политики баскских, азавадских и филиппинских представителей, которые там присутствовали. Согласно позиции Курдского женского движения, конструкт государства представляет собой систему патриархальных отношений, на основе которых функционируют процессы исключения — в частности, подчинение женщин мужчине. В общем, она размышляла о том, что демократия достижима через освобождение государства посредством радикальной феминистской политики. Этот дискурс произвел фундаментальный раскол внутри стратегий, предложенных разными спикерами, несмотря на то, что их объединяют солидарность и взаимообмен.

«Новый всемирный саммит» пытается показать множественность идеологической и политической борьбы, которая остается скрытой за существующими монополиями власти в политике, экономике и медиа. Мы стараемся написать нарратив «истории c точки зрения сопротивления». Для аудитории мы стараемся ввести как нашу политику, основанную на исключении, так и дать голос тем, кто был ей подавлен. Эти голоса могут отразить гибкость нашей собственной позиции в эпоху массового наблюдения намного лучше, чем государства, которые обещают защищать нас.

— В Москве вы представили архитектурную модель саммита. Почему вы решили поместить его в рамки выставочного пространства вместо того, чтобы организовать подобное мероприятие с участием российских и международных политических групп?

— В «Новый всемирный саммит» сегодня входят десять человек из области искусства, архитектуры, дизайна, философии и дипломатии. У нас есть три основные сферы работы, с которыми мы взаимодействуем: во-первых, мы организуем саммиты, во-вторых, у нас есть школа — «Новая всемирная академия» (основанная совместно с утрехтской институцией BAK, basis voor actuele kunst, благодаря которой мы даем художникам и студентам возможность взаимодействовать с безгосударственными политическими группами, входящими в наш нетворк; и, в-третьих, мы создаем отчетные выставки по этим двум направлениям.

Четвертый «Новый всемирный саммит» мы организовывали 19–21 сентября, он был посвящен теме государства без государства (The Stateless State) и прошел в Королевском фламандском театре в Брюсселе, который собрал около двадцати представителей подобных государств со всего мира — таких, как Курдистан, Западное Папуа, Сомалиленд и Азавад. В октябре главным учителем в «Новой всемирной академии» был выбран писатель и представитель политической и военной организации — «Национальное движение за освобождение Азавада», который прочитал цикл лекций «Искусство создавать государство».

Для осуществления этих проектов были приложены невероятные усилия, годы исследований и траты финансовых ресурсов. Также каждый саммит был отягощен юридическими тонкостями, которые нам следует осознавать. И, конечно, нелегко находить институции, желающие взаимодействовать с проектами такого рода, так как большинство культурных институций связаны — если не полностью зависимы — от государственного или крупного частного капитала, и, следовательно, выбор критической позиции для них не так уж прост. Поэтому мы не можем организовать новое заседание каждый раз. Но не менее важно и то, что знание, собранное в течение каждого саммита, продолжает распространяться. Знание дискурса политических групп, но также и художественной методологии, которая должна развиваться. Выставки — это часть этого процесса распределения.

До сих пор мы говорили только о самом саммите и о том, как он может через сферу искусства взаимодействовать с дискурсами и историями, попавшими в черный список. Но я также говорю о «Новом всемирном саммите» как о парламенте — о новых территориальных конструктах, которые мы создаем для каждого нового издания и которые исследуют социогеографию и исполнение политики. Мы исходим из положения, что идеология — это больше, чем дискурс, что идеология, прежде всего, — это возможность формы. Физические и визуальные качества того или иного пространства и тел, которые его занимают, определяют сами идеи.

Например, если вы посмотрите на палату общин в Великобритании (House of Commons), которая представляет из себя парламент квадратной формы, то лейбористы находятся с одной стороны, консерваторы — с другой, а кресло располагается на третьей. Эту антагонистическую модель пошатнули несколько лет назад, когда либерал-демократы появились в качестве третьей силы. Но их появление в своем роде было обусловлено формой парламента: там только одна из четырех стен оставалась свободной, рядом с лейбористами и консерваторами, напротив кресла: теперь там есть смесь из этих двух партий, расположенная в промежуточном пустом пространстве парламента. Поскольку политика была обусловлена формой, главный вопрос заключается в том, как мы можем себе представить четвертую, пятую, шестую силу. Проблема парламента, каким мы ее знаем, состоит в том, что он предназначен для того, чтобы ограничить и манипулировать политическим воображаемым. Прогрессивная политика состоит как раз-таки в том, чтобы освободить его.

«Новый всемирный саммит» стремится вернуть политику обратно на место ее рождения; это сложное понимание того, как мы разыгрываем мир через искусство»

Мы можем сказать, что тело движется внутри пространства, но я бы скорее сказал, что тело также и исполняет, разыгрывает это пространство. Социальная скульптура — это практика, которая делает возможным коллективное исполнение. Часто говорят, что когда политик врет, он «просто разыгрывает спектакль». Я бы сказал, что проблема политики не в том, что она слишком театральна, но скорее в том, что она недостаточно театральна, или же она — реакционный театр, который не может поставить под вопрос свои собственные условия существования. Театр как искусство не является симулякром. Мы создаем мир через репрезентацию. Через искусство мы представляем мир и поэтому мы можем влиять на него.

«Новый всемирный саммит» стремится вернуть политику обратно на место ее рождения; это сложное понимание того, как мы разыгрываем мир через искусство. Радикальная сила воображения, данная искусству, — это политическая сила, которая позволяет искусству быть более политическим, чем сама политика, потому как оно способно задаваться вопросами своего собственного существования.





— Ваш пример с палатой общин звучит как структуралистское разложение политического спектра согласно геометрической логике… Тем не менее, затронутые вами отношения между искусством и политикой до сих пор остаются камнем преткновения как среди художников, так и среди критиков. Вы открыто вовлекаете реальных политических деятелей в художественную практику — не лишаются они тем самым своей силы? Ваш аргумент парадоксален: вы говорите, что «искусство политичнее самой политики», потому что оно имеет специфические пространство, юридические инструменты и потенциал воображаемого. Что вы подразумеваете под юридическими инструментами и пространством? То, что политика должна со временем оккупировать, а затем вытеснить инфраструктуру искусства, потому что художнику в данном контексте дается больше свободы высказывания и ресурсов, чем оппозиционному политику?

— «Новый всемирный саммит» обычно критикуется по двум причинам: есть критика, которая использует искусство ради политических целей; также есть критика, которая использует политику для художественных целей. Эти два варианта критики противоположны, но в то же время они являются результатом насильственного разделения между политикой и искусством; или, как вы говорите, между искусством и «реальной политикой».

Такая позиция заключается в том, что привнесение политики в художественное пространство лишает ее силы, а привнесение искусства в область политического либо неэффективно, либо является не более чем пропагандой: следует «покинуть» мир искусства, чтобы стать политически эффективным. По-настоящему деполизитизирующий элемент в этой логике — это, конечно, само это рассуждение. Оно в итоге приводит нас к пониманию искусства как симулякра, медиума, который может задавать вопросы или же придерживать зеркало, направленное на мир, но не может изменить сам этот мир. Такое рассуждение лишь воспроизводит статус-кво, это искусство процветает, «делая капитализм более прекрасным», как это лаконично подметила художница Хито Штейерль. Но не существует одного мира искусства, существуют миры искусства.

«Я против реакционной и пропагандисткой логики, которая предполагает, что есть только один мир. Прогрессивное искусство видит и создает радикальную множественность форм, миров, языков, пространств, времени и истории».

В нашей «Новой всемирной академии» студенты обучались и делали свой вклад в работу таких безгосударственных групп, как Коммунистическая партия Филиппин, коллектив беженцев We Are Here и «Пиратский интернационал». Каждый из них предложил радикально иную политическую практику, и, таким образом, каждый из них определил свое место для искусства. Другими словами: каждый предлагает свой, другой мир искусства. Я против реакционной и пропагандисткой логики, которая утверждает, что искусство может только эстетизировать политику: это логика беспомощности, подавления воображаемого, которая лишь обслуживает статус-кво. Она предполагает, что есть только один мир, а это ложно. Прогрессивное искусство видит и создает радикальную множественность форм, миров, языков, пространств, времени и истории: другую образность.

— Вы рассматриваете «Новый всемирный саммит» в качестве модели, наброска или матрицы для переосмысления демократии? Или вы все же предполагаете, что это и есть политика, то есть ваш проект может функционировать как реальная политическая сила?

— Я думаю, это и то и другое. Определять «Новый всемирный саммит» как художественную и политическую организацию означает верить, что воображаемое искусство, его способность ставить под вопрос условия репрезентации могут и должны идти рука об руку с социальной и политической трансформацией: конкретная повседневная работа нужна, как сказал бы Эптон Синклер, чтобы создавать мир.

Но что касается меня самого, я отношусь к себе как к художнику tout court. Не как к политическому художнику или социально-ангажированному художнику. Я не собираюсь отказываться от этих терминов, если они помогают людям прояснить, что я делаю, но для меня слово «искусство» представляет такой новый мир. А прибавлять к нему слово «политика» — все равно, что утверждать очевидное.

Источник: theoryandpractice.ru

Алистер Боннетт о политической географии будущего

Поделиться







© InLiberty.ru

Профессор социальной географии Университета Ньюкастла и автор семи книг о новой географии в прошлом году выступал в Москве и Санкт-Петербурге в рамках совместного лектория Esquire и InLiberty. T&P поговорили с профессором о преимуществах и недостатках микрогосударств, городах-республиках, растущем национализме и о том, как будет выглядеть карта мира завтра.

— Вы полагаете, что процессы, которые мы можем наблюдать, например, в Шотландии и Испании, носят глобальный характер? Значит ли это, что эра больших государств осталась в прошлом?

— Фрагментация больших государств — это только один из путей образования маленьких государств. Распад Советского Союза, на мой взгляд, — самый важный пример этого явления. В то же время происходит другой процесс, который я бы назвал развитием микронаций — локальные сообщества и даже отдельные семьи хотят быть независимыми. Они недовольны бюрократией, им не нравится, как управляются и функционируют большие государства. В результате этого появляются новые экспериментальные страны. Оба эти процесса заставляют меня думать, что большие государства необязательно будут править миром в XXI веке. Даже если посмотреть на пример Евросоюза, где есть и большие государства, и маленькие, можно увидеть отчетливые признаки фрагментации больших государств — и в этом случае Испания и Британия выступают как ключевые примеры. Сложившиеся территориальные границы не приносят жителям Каталонии и Шотландии счастья, и они будут постоянно голосовать за независимость. И это только вершина айсберга.

Видеолекции Алистера Боннетта «Микрогосударства и микронации»

— Когда, на ваш взгляд, начался этот процесс фрагментации? Что запустило этот процесс?

— По всему миру эти процессы происходили по-разному. Таким огромным макрогосударствам, как Советский Союз, всегда было трудно сохранять территориальную целостность, удерживать все страны вместе. Это же мы можем увидеть и в странах меньшего масштаба — Испании, Италии становится все труднее удерживать границы единого государства. В Африке же мы увидим множество стран, которые были созданы в результате колонизации, а их границы определялись внешней волей, можно сказать, жестокостью. Многие государства в Африке могли бы развалиться на более маленькие страны, если бы не жестокая централизованная власть. Колониальная власть в Африке — и в определенной степени и в Азии, — создала искусственные государства. Параллельно в Европе возникает все больший запрос на политическое самовыражение и растет недовольство большим государством. В бывшем Советском Союзе продолжается процесс дезинтеграции. Так что по всему миру мы можем увидеть разную динамику процесса фрагментации, связанную в том числе и с различной степенью контроля, реакции и жестокости государства.

— Хорошо, тогда логично будет задать следующий вопрос будет такой: не является ли любое большое государство чем-то искусcтвенным?

— По большому счету, все государства — искусственные. Но это не отменяет того факта, что процесс их фрагментации может быть опасным. Я совсем не романтизирую этот процесс и не считаю, что в его результате мы непременно получим новые прекрасные государства. Если африканские — и любые другие, даже европейские, — мультиэтнические, мультикультурные страны будут разваливаться на мононациональные государства, это будет опасный процесс. В Африке может появиться тысяча стран, настроенных антагонистично по отношению друг к другу. Я не думаю, что миру нужны еще этнические государства, — и они начинают играть все меньшую роль в XXI веке. Очень важно вовремя определить, какие процессы повлекут за собой создание маленьких демократичных государств, а какие приведут к опасным последствиям.

— Можно ли считать тенденцию к фрагментации, о которой мы сейчас говорим, знаком того, что мир становится более здоровым и демократичным?

— Я думаю, что глобализация и интернет позволили людям взять контроль над собственной жизнью, устанавливать прямые отношения со своим правительством. Это стало возможным благодаря информации — и это кажется мне большим достижением. Многие студенты из Китая, которые учатся в моем университете, хотят также жить в демократическое время, в демократическом будущем. Если весь средний класс в Китае разделяет эти убеждения, эту силу будет невозможно остановить — и тогда страну ждут большие перемены, за которыми мне будет интересно наблюдать.

— Но не кажется ли вам, что эти свободолюбивые настроения связаны исключительно с экономическим процветанием? Кризис 2008 года, например, поубавил энтузиазма у жителей Каталонии.

— Да, и это неоспоримый факт — маленькие государства в Европе, Африке и по всему миру часто хотят быть независимыми потому что думают, что так они будут богаче. Иногда это мнение оказывается справедливым только в короткой перспективе — в какой-то год они могут быть богатыми, а на следующий — бедными. Поэтому есть объективная причина, по которой бедные регионы хотят оставаться в составе больших государств, — на их содержании. Но этот процесс не обязательно нужно рассматривать однобоко: Евросоюз — это удивительный пример. Примеров таких государств в мире больше нет, у нас нет ни американского союза, ни африканского. У Европейского союза есть свои проблемы, но он работает. А работает он потому, что в его состав входят независимые государства, которые могут быть маленькими или большими — но при этом все они связаны друг с другом (хотя есть и исключения вроде Каталонии), — и богатые регионы помогают бедным. Так что можно получить и то и другое — поддержку для региона и независимость одновременно, — благодаря режиму, подобному конфедерации. В настоящее время само понятие конфедерации находится в кризисе, однако, на мой взгляд, конфедерация может стать единственным решением для маленьких стран. Иначе богатые страны будут вырываться вперед, бедные — сильно отставать, и в мире будет множество конфликтов, особенно в этнических государствах, которые которые стали независимыми именно из-за этнических соображений. В этом случае мы получим катастрофу.

Подчеркну еще раз: я не романтик и не пытаюсь выступать в роли пророка, я не предсказываю, что мир развалится на миллион независимых государств. Это было бы утопией. Я описываю то, что происходит сейчас, и пытаюсь предсказать оптимальное решение для настоящего времени.— К слову об утопиях. У вас есть любимая утопия?

— Мне очень нравятся образы утопии, где человечество и природа существуют в разумном балансе. У Зеленой партии в Великобритании есть долгая история — помните идеи Уильяма Морриса? Он говорил о закате урбанистического Лондона — и обещал, что его захватят парки, зелень и природа. Он не то чтобы был противником человечества и урбанизации, он просто он мечтал о более разумном балансе, гармоничном сосуществовании человека и окружающей среды. Эти идеи вдохновляют меня.

— В урбанистике все сегодня говорят о том, что города в будущем смогут стать полноценными государствами, — там сосредоточена и экономика, и политика, и лучшие кадры. Вы можете представить себе такой вариант развития событий?

— Да, о мире городов много говорят — вплоть до того, что они перейдут на самоуправление, превратятся в независимые государства. Нельзя отрицать такую возможность — мы видим, как они начинают действовать все более независимо, все меньше принимаю во внимание регионы, где они живут. Мэры и жители городов становятся все более могущественными. И я могу представить, как в будущем они будут разговаривать друг с другом, забывая о президентах и премьер-министрах. Но при этом я бы хотел, чтобы города не забывали о регионах и понимали, что со всей едой, которую они потребляют, и со всеми ресурсами, которые они используют, они ведут себя довольно паразитарно по отношению к своей стране, своему региону. В Лондоне полно креативных пространств, машин — но там не абсолютно ничего не производится, это настоящий город-паразит! Но города воспринимают себя, конечно же, не так — им кажется, что они — короли мира. Люди представляют себе мир, где города остаются, а традиционное правительство терпит поражение. Но мне не кажется, что это будет эффективно, — в конце концов правительство может сказать, что перестанет кормить города, если они не будут подчиняться общей политике.

— Где проходит критерий микрогосударства? Как вообще отделить карикатурные, декоративные микрогосударства от настоящих? Тот же Ватикан, например, играет исключительно политическое значение.

— У Ватикана всего триста жителей, но все равно это государство. Самое большое из микрогосударств насчитывает девять тысяч человек, столько людей проживает в одном небольшом районе Москвы. Футбольшый стадион, даже половина футбольного стадиона могла бы быть государством, если там найдется достаточно людей, которые этого захотят. Если при этом они будут признаны, например, другими футбольными стадионами как государство, то это будет совсем другое дело. Формальным признаком государства является признание. Микронации могут подражать окружающему миру, пародировать его, демонстративно признавать друг друга. Подобные признания кажутся искусственными, что же тогда отличает настоящее государство от экспериментального? Способ, которым ты получаешь признание, и действительность этого признания — является ли оно нормальным, аутентичным. Перейти из одной категории в другую и получить аутентичное признание не так сложно, и в XXI веке микрогосударства могут перейти на этот уровень, если они того захотят. А могут продолжать жить в теневом мире неофициальных государств. Я предполагаю, что многие будут жить в обоих мирах — официальном и неофициальном, иметь одновременно микро- и макронациональную идентичность — и постоянно перемещаться из одного мира в другой.

— В интервью журналу Esquire вы говорили, что отдельные штаты США начинают время от времени говорить об отделении — это может случиться?

— Многие штаты в США уже давным-давно могли бы быть независимыми, если бы они того хотели. Одна только Калифорния стала бы достаточно влиятельной страной — вошла бы в топ-10 по ВВП, если бы выбрала себе независимость. Почему же этого не происходит? В отличие от Европы или Африки, в Америке просто не существует исторически сформированной идентичности.

— Все эти процессы могут как-то повлиять на глобальную политику?

— Они не обязательно приведут к тому, что мир будет более лево- или правоориентированным, капиталистическим или социалистическим. Новые процессы могут включать в себя все течения или не включать ни одного из них. Я надеюсь, что в результате этих перемен жители маленьких государств получат больше возможностей участвовать в политических процессах, связывать их с общественными дискуссиями. И политические различия между партиями станут более размытыми, появятся другие, не менее влиятельные партии, связанные, например, с борьбой за окружающую среду.

— Об этом и будет следующий вопрос. В прошлом мир был более простым и понятным — с большими государствами и зонами их влияния. Не усложнят ли все эти перемены, о которых мы говорим, политическую систему так, что нам будет трудно предсказать новые события?

— Да, возможно, что новые политические и постполитические системы будут развиваться. Разделение на левых и правых апеллирует к идеям XVIII века, идеям французской революции, а с того времени прошла значительная эволюция, которая еще не отрефлексирована до конца. Сформировались другие политические силы — национализм, движение «зеленых» и так далее. Общественных движений, влияющих на политику, так много, что перечислить их все было бы просто невозможно. Еще один из примеров — феминизм, роль женщин в политическом процессе. Многие микронации и маленькие государства показывают нам пример более здорового баланса между женщинами и мужчинами в политике. Могут возникнуть даже феминистские микрогосударства. Сама необходимость разговаривать об этом показывает, насколько привычна для нас ситуация с преобладанием мужчин в политике, хотя по сути такой расклад неэффективен и старомоден.

— Одна из движущих сил и главная опасность фрагментации — национализм. Как его избежать?— Должна существовать система, которая ограничивала бы деятельность таких экстремистски настроенных государств, эксплуатирующих национальную идентичность, и не позволяла бы им процветать. У меня нет готового решения — но я понимаю, что нужно одновременно сохранять и автономность, и международное сотрудничество. Наверное, идеального решения никогда и не будет — некоторые вещи, такие как Исламское государство Ирака и Леванта, трудно предсказать. 50 лет назад люди не могли себе вообразить, что в мире появится националистическая сила такого масштаба, — и система международного сотрудничества не создавалась в расчете на подобную жестокость, поэтому в настоящее время она и не может с ней справиться. Парадоксальным образом подобная жестокость толкает международные организации на еще большую жестокость.

Теоретически США могли предсказать это, но возникновение ИГИЛа не было единственным вариантом развития ситуации. У того, что происходит в Исламском государстве, есть несколько причин. С одной стороны — это хаос, захвативший Ближний Восток и весь исламский мир, вызванный в том числе и вмешательством внешних сил. С другой стороны, мы можем наблюдать интеллектуальное движение, которое имеет достаточно глубокие корни. Так что происходящее — результат не только внешнего вмешательства, но и собственных процессов. В свете глобализации этот феномен становится еще более опасным — а этническое государство становится еще более активным.

— Чтобы подвести итог нашей беседе, спрошу вас, как будет выглядеть карта мира через, допустим, двадцать лет?

— Не удивлюсь, если наш мир станет более фрагментированным. Мне кажется, Африка и Китай останутся на своем месте, но им будет очень трудно сохранять единство территории. Я могу предсказать, что в Европе — например, в Испании, — появятся независимые территории. Что касается России, тут сложно что-то прогнозировать — в вашей стране эти процессы бывают непредсказуемы.

— Не могу не согласиться. Думаете ли вы, что войн будет больше?

— Пару лет назад я бы отметил в качестве тенденции, что войн становится все меньше и меньше. Но сила исламских государств, их способность создавать протогосударства стала разрушительной точкой. В мире есть много других неразрешенных конфликтов — в Индии, Пакистане и Китае. Вместе с тем нужно понимать, что люди не стали более жестокими. Стивен Пинкер написал об этом книгу. Значение войн будет расти, наверное, но актуальная реальность их останется все той же — а может быть, станет даже немного меньше. Мы станем менее толерантными к войнам. По крайней мере, я на это надеюсь. Когда сегодня мы обсуждаем войны, это все чаще рассматривается как политический и государственный неуспех.

— После того как вы столько занимаетесь маленькими государствами вам не захотелось основать собственное?

Бумажная работа, к сожалению, не оставляет мне времени на это. Но я мог бы быть отличным королем (смеется).

 

Источник: theoryandpractice.ru

Кулуары власти: 7 организаций, которые определяют мировую политику

Поделиться



Курс глобальной политики формируется не только в кабинетах чиновников и резиденциях государственных лидеров. Существует сразу несколько исключительно влиятельных организаций, которые могут оказывать непосредственное воздействие на геополитическую карту мира. Мы попробовали выделить главные из них.





Богемская роща

Обширный заповедник с нетронутыми, многовековыми рощами и летним лагерем отдыха на 2,900 человек. Ежегодно в течение двух недель он становится местом сбора для мировой элиты: артистов и музыкантов, банкиров, нефтяников и политиков — участников Богемского клуба. Чтобы вступить в закрытое общество, необходимо получить приглашения сразу от нескольких участников клуба или ждать своей очереди на вступление, которая может длится несколько десятилетий. Шансы пройти отбор заметно увеличиваются, если вы республиканец с белым цветом кожи или бывший президент США — среди участников клуба числились Ричард Никсон, Рональд Рейган, отец и сын семейства Буш.

Пребывание в лагере подразумевает открытые лекции и дискуссии, обеды на открытом воздухе, а также участие в огненной церемонии «Кремации тревог» у 12-метровой бетонной статуи совы — главного символа Богемского клуба. Девиз клуба гласит: «Пауки, плетущие паутину, сюда не приезжают». Подразумевается, что все деловые разговоры и коммерческие сделки необходимо оставить за пределами лагеря, что не мешает влиятельным участникам в непринужденной обстановке определять курс мировой политики и договариваться о масштабных проектах, которые в перспективе могут изменить судьбу всего человечества. Женщины для участия в клубе не допускаются, также в организации традиционно ощущается явный недостаток представителей развивающихся экономик.

Бильдербергский клуб

Закрытая конференция, которая ежегодно проводится для крайне влиятельных людей из Европы и Северной Америки. Общее количество гостей никогда не превышает 140 персон. Примерно треть участников занимается политикой, все остальные представляют сферы бизнеса, промышленности, образования или коммуникаций. Приверженцы конспирологии утверждают, что именно на этом собрании формируется мировая и в первую очередь европейская политическая повестка.

Изначально клуб задумывался европейскими политиками в середине 50-х годов XX века для разработки стратегии борьбы с антиамериканизмом, который поразил Западную Европу. После успешно проведенного первого собрания встречи стали проводится каждый год, несколько раз раз их финансово поддерживала влиятельная семья автопромышленников Форд. Организацией встреч занимается исполнительный комитет, в который входят по два делегата от каждой из 18 стран-участниц. В разное время встречи Бильдербергского клуба посещали Жорж Пампиду, Ангела Меркель, Билл Клинтон и Дэвид Кэмерон, почти все — незадолго до вступления в должность первого лица государства. Известно, что в числе вопросов, обсуждавшихся на заседании клуба в 2009 году, значились кибер-терроризм, мир, свободный от ядерной энергетики, протекционизм, положение дел в Африке, отношения с Россией и исламскими республиками.

Трехсторонняя комиссия

Негосударственная организация, которая изначально представляла платформу для взаимодействия и коммуникации между представителями США, Западной Европы и Японии. Была создана в 1973 году влиятельным промышленником Дэвидом Рокфеллером, который и по сей день является главой дома Рокфеллеров. Изначальной целью комиссии было вовлечение Японии в мировую политику, от которой она оказалась изолированна после поражения во Второй мировой войне. После значительного укрепления дипломатических позиций японцев комиссия смогла сосредоточится на обсуждении совместных, межнациональных проектов, налаживании связей и синхронизации внешней политики. В первый состав комиссии помимо признанных европейских и американских ученых входили два будущих главы Федеральной резервной системы Америки.

На данный момент в Трехстороннюю комиссию входят представители почти всех европейских стран, делегаты от Северо-американского континента — США, Канады и Мексики, представители Азии и Океании (Япония, Южная Корея, Австралия и Новая Зеландия), ассоциации государств Юго-Восточной Азии и Азиатско-Тихоокеанского региона (Китай, Гонконг и Тайвань).

Совет по международным отношениям

Американская некоммерческая организация, издатель и мощнейший аналитический центр в одном лице. Занимается вопросами внешней политики и международными отношениями. Влиятельный американский мыслитель, автор множества книг о политике, масс-медиа, философии и лингвистике Ноам Хомский называл этот совет «входом для бизнес-сообщества к планированию внешней политики США». В собраниях организации участвуют официальные представители власти, лидеры мировых держав, дипломаты и ученые. Научный центр организации напрямую связан с программой исследований Дэвида Рокфеллера.

Фонд Рокфеллера — известная благотворительная организация и частный фонд в Нью-Йорке. Главная историческая миссия Фонда состоит в том, чтобы «содействовать благополучию» человечества. Некоторые из достижений: разработка вакцины для предупреждения желтой лихорадки и финансирование сельского хозяйства для расширения поставок продовольствия в мире.

Прообраз совета был создан после окончания Первой мировой войны для того чтобы помочь президенту Вудро Вильсону сформулировать стратегию США в пост-военном мире. На основе этой работы была создана программа «Четырнадцати пунктов Вильсона», которая легла в основу Версальского мирного договора. Решение об организации совета было принято во время Парижской мирной конференции в 1919 году, это произошло на небольшой встрече британских и американских дипломатов. Занятно, что там же было решено организовать наиболее влиятельный аналитический центр Британии на данный момент — Чатэм-Хаус (Королевский институт международных отношений), а американский Совет тогда воспринимался скорее как его дочерняя организация. За время своего существования Совет сыграл решающую роль в формировании стратегии Америки по окончании Второй Мировой войны, развитии ядерной программы, контроле за вооружением, налаживанием дипломатических отношений с Китаем. В состав организации входили Нобелевский лауреат Генри Киссинджер, госсекретарь США Джон Даллес и президент Дуайт Эйзенхауэр.

Чатэм-Хаус

Также известен как Королевский институт международных отношений — некоммерческий, негосударственный, аналитический центр, который занимается вопросами внешней политики и дипломатии. В отчете Пенсильванского университета был назван самой влиятельной организацией подобного рода за пределами США. Решение об основании Чатэм-Хауса было принято в 1919 году на той же дипломатической встрече, во время которой обговаривалось создание американского Совета по международным отношениям.

Организация знаменита правилом, защищающим свободу высказываний — гости, посещающие семинары, могу открыто обсуждать их содержание и результаты, при этом сохраняя в тайне имена конкретных спикеров. Подобная мера позволяет участникам собраний честно высказываться по поводу непопулярных и противоречивых тем, при этом не опасаясь возможного ущерба карьере или своей политической позиции. Впрочем, большинство встреч ведутся под запись в обход правила. Чатэм-Хаус часто занимается комментаторской работой, снабжая средства массовой информации мнениями и исследованиями по резонансным геополитическим событиям. Ежегодно организация награждает государственных деятелей, внесших наиболее значительный вклад в сферу международных отношений.

Римский Клуб

Глобальный аналитический центр, который был создан 1968 году в Италии «группой жителей Земли, разделяющими общую озабоченность будущим человечества». Среди членов клуба — бывшие и действующие главы государств, чиновники ООН, политики высшего уровня, ученые, дипломаты и бизнесмены со всего мира. Организация стала широко известной в 1972 году с выходом доклада «Пределы роста», который описывал модель развития человечества в условиях роста человеческой популяции и индустриализации, исчерпания ресурсов, нехватки питания и загрязнения окружающей среды. Позже исследователи еще дважды корректировали свои выводы — в 1993 и в 2004 годах. В 2008 австралийский ученый Грэхем Тернер выяснил, что параметры развития человечества находятся в указанных изначально пределах.

В 1991 году Римский клуб выпустил книгу «Первая глобальная революция», посвященную образу врага в глобальной политике. Она рассказывала о нетерпимости государств к нейтралитету и постоянному выяснению статуса «друг или враг» для своих соседей. В условиях, когда явного внешнего врага не находилось, элиты прибегали к притеснению религиозных или этнических меньшинств внутри страны. В 2009 году организация объявила о начале программы «Новый путь мирового развития», который сконцентрировался на актуализации проблем, поднятых еще во времена «Пределов роста».

Всемирный экономический форум

Швейцарская неправительственная организация, известная своими январскими встречами в Давосе, на которые каждый год приглашаются около 2500 влиятельных политиков, бизнесменов, мыслителей и журналистов. В ходе мероприятия проводятся дискуссии о состоянии дел в мире, глобальных проблемах, вопросах экономического сотрудничества и индустриального развития. Политики часто используют пространство форума как нейтральную территорию для важных проведения важных переговоров: в 1994 году Ясер Арафат и израильский министр Шимон Перес достигли здесь предварительного соглашения по Газе и Иерихону, а в 1988 Турция и Греция подписали на форуме «Давоскую декларацию», предотвратившую возможную войну между двумя странами.

Изначально форум был посвящен экономическим вопросам и, в первую очередь, отношениям крупного бизнеса и государств. Но после Арабо-израильской войны и коллапса Бреттон-Вудской финансовой системы в 1973 году фокус обсуждения переместился в сторону социально значимых вопросов. В 1974 году на конференцию впервые были приглашены лидеры государств. Антиглобалисты выбрали Всемирный экономический форум как одну из основных целей для критики, утверждая что в ходе собраний этой организации мировая элита корректирует свои планы по управлению ресурсами и населением всей планеты.опубликовано 

 

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: theoryandpractice.ru

Ничто не является настолько важным, насколько кажется

Поделиться



Образование — важнейший фактор при определении дохода человека, но оно далеко не так важно, как принято считать. Если бы у всех в мире было одинаковое образование, разрыв в доходах между беднейшими и богатейшими людьми уменьшился бы всего на 10%. 

Когда вы сосредотачиваетесь на образовании, вы упускаете мириады других факторов, которые определяют доход. Между тем разница в доходах людей с одинаковым образованием может быть огромной.

Доход — важнейший фактор удовлетворенности жизнью, но он далеко не так важен, как принято считать. Если бы у всех людей в мире был одинаковый доход, разрыв в степени их удовлетворенности жизнью сократился бы меньше чем на 5%. Доход значит еще меньше, когда речь заходит о счастье. Выигрыш в лотерее — счастливое событие, но эйфория скоротечна. 




Конечно, в среднем люди с более высоким доходом пребывают в более приподнятом настроении, чем люди с доходом низким, но эта разница в три раза меньше, чем принято считать. Когда вы думаете о богатых и бедных, вы неминуемо фокусируетесь на обстоятельствах, при которых их доход имеет значение. Но счастье зависит от уровня доходов в меньшей степени, чем от множества других факторов.

Люди, страдающие параличом, часто несчастливы, но нельзя сказать, что они несчастливы постоянно, потому что большую часть своего времени они не концентрируются на своей болезни. Когда мы думаем о том, каково это — быть паралитиком, или слепым, или победителем лотереи, или жителем штата Калифорния, мы фокусируемся на отличительных особенностях каждого из этих состояний. Это несоответствие в распределении внимания между теми, кто смотрит на те или иные жизненные обстоятельства со стороны, и теми, кто является «жертвой» этих обстоятельств, становится причиной «эффекта фокусировки». В результате человек, уделяющий слишком много внимания лишь одному аспекту явления, ошибается в своих оценках и предсказаниях.



Маркетологи нещадно используют «эффект фокусировки». Когда человеку навязывают представление о том, что он «должен» обладать некоторым товаром, он неминуемо преувеличивает значение, которое этот товар будет иметь для его жизни. Сила «эффекта фокусировки» для разных товаров различна — она зависит от того, насколько товар способен привлекать внимание на протяжении времени. И потому для кожаного салона машины «эффект фокусировки» сильнее, чем для аудиокниги.

Политики не хуже маркетологов научились прививать людям чувство, что проблемы, на которых они фокусируются, имеют чрезмерно высокое значение. Людей можно заставить верить, что школьная форма значительно улучшит качество образования, а реформа здравоохранения кардинальным образом изменит качество жизни в США (в лучшую или, напротив, в худшую сторону). Конечно, реформа будет иметь значение, но гораздо меньшее, чем вам кажется, когда вы на ней фокусируетесь".опубликовано 

Автор: Даниэль Канеман, психолог, профессор Принстонского университета, лауреат Нобелевской премии по экономике 2002 года.

 

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое потребление — мы вместе изменяем мир! ©

Присоединяйтесь к нам в Facebook , ВКонтакте, Одноклассниках

Источник: ezotera.ariom.ru/2016/03/23/vazhno.html

Путин, оружие, трафик и немножко логики

Поделиться





Вроде бы небольшая заметочка в ленте новостей: Россия подарила Афганистану 10 тысяч автоматов и миллион патронов, всего на 2млн долларов...
Но, на минуточку: Афганистан — мировой лидер в производстве героина. Россия с относительно недавних пор — его потребитель №1. По разным оценкам — от 21 до 25% от мирового потребления. То есть, Россия помогает государству, в котором производство этой дряни — чуть ли государственная отрасль. Еще и по той, ко всему прочему, причине, что из районов, контролируемых талибами, поставки не так чтобы очень налажены. То есть, руководство России фактически принимает активное участие в уничтожении своего народа… Куда уж там Госдепу с его хилыми потугами.
Ну это так, еще одна мелкая деталька в мозаику

Личный авторитет для Сени Яценюка

Поделиться





Итак, горячая тема. «Отправят в отставку — не отправят», «сольют — не сольют» Яценюка и его правительство? Если прислушаться к прогнозам Леонида Ройтмана (а он порожняк не гонит), то это вопрос решенный, причем однозначно и не вчера-сегодня, а изрядное время тому назад. Подводит инерционность системы. В самом деле — не валить же средь бела дня.
Но у меня другой вопрос: как такое… недоразумение вообще в государственные деятели попадает? Понимаю, вопрос на грани наива, да и ролик этот — не самый великий компромат.
Авторитеты, епт…

Валентина Душутина: «Я хочу, чтобы Киев ассоциировался с порядком и порядочностью»

Поделиться





-Валентина Анатольевна, зачем вам нужен поход в депутаты?

-Не хочется пафоса. Но я действительно хочу помочь Киеву выбраться из состояния, до которого его довели за девять лет бездумного управления и дешевого популизма. Даже нет, какого управления? Город системно и планомерно убивали, превратив из процветающего мегаполиса в депрессивный населенный пункт, который выглядит выигрышно только на фоне еще более депрессивных регионов. И то — не всех. Вы знаете, что на сегодняшний день Киев занимает только восьмое место по уровню жизни среди городов Украины? Мое мнение — это недопустимо.

-Ваши достижения как руководителя

-Пожалуй, самое запомнившееся лично мне — когда в 33 года была назначена директором Центрального Дома Культуры, которым до меня на протяжении 30-ти лет руководил человек-эпоха для ЦДК. Нужно было принимать хозяйство и готовиться к празднованию 30-летия Дома. Финансирование минимальное, двухэтажное здание, убитая котельная. Отопление отсутствует. А директор ко всему прочему должен еще быть завхозом, даже, по большей части, им. Нужно было наладить коннект со всеми службами района, причем, собирала буквально с миру по нитке — где гвозди, где доску, поскольку требовалось ВСЕ.
С другой стороны — в ЦДК больше десятка коллективов, руководители которых старше меня. И с ними тоже нужно было найти общий язык, при этом не ущемив их интересов и амбиций и создать слаженный творческий ансамбль. Ну и, нельзя сбрасывать со счетов и непростого взаимодействия с самыми «свободолюбивыми» участниками команды — слесарями, художниками, водителем, которые норовили устраивать несанкционированный отдых. Так что было на чем и на ком закалить характер.
Но знаете, именно тогда я осознала — мне нравится работа управленца. И у меня получается это делать. Получается формировать команду, нацеленную на результат.

Читать дальше →

Сегодня в США был законодательно закреплён сетевой нейтралитет

Поделиться



Это большая победа для всего Интернета



Читать дальше →