Memento quis sis

Юлия Мироненко Василий Петрович знает, что он - «мамина радость», голый малыш с нелепо торчащим чубом на фото в буковой рамке в гостиной, «золотце» и «чудо-юдо» бабушкам, дарящим плитки рот-фронтовского шоколада, и, наконец, папе он, гордо, - «Сына». А больше знать не к чему, всё было так, пока в младшей группе детского сада Наташка, конфетно-милая с первого взгляда, ему не сказала хлёстко, что он дурак. Размазав по ярким веснушкам слёзы и злость, Василий Петрович вдруг понял, что он не знает на самом деле, кто же живет в этом пухлом и пахнущем мёдом теле. Вдруг, и правда дурак? он начал об этом думать, и понеслось. Об отражаемом зеркалом индивиде невозможно что-либо сказать, не придумывая историй, и вовсе неясно, является ли то, что ты видишь, тем, на что так усиленно смотришь. Жизнь говорила чужими устами, одаряя его званиями и ярлыками, образинами и образами, скрепами, истинами, поводырями; всем заправляли «другие» с невиданной ловкостью, именно к ним приходилось бежать - прочь от собственной никаковости - лишь бы «себя» узнать. «Ты нежный» - шептала в постели Аня и шла заваривать крепкий чай. А через месяц, сидя на том же диване, Лариса горько всхлипывала «негодяй». Он плакал, когда расставался с Осей, умиравшей от чумки доброй, смешной собачкой. Он неделю ликуя кутил на даче, когда в первый раз развёлся. Он собирал наблюдения словно шпион в разведке пытаясь составить из мнений рабочую карту, но кропотливо обдуманные путевые заметки всегда относились к покинутому пространству. Таинство процесса социализации подобно фотографированию из космоса: результат зависит от множества обстоятельств, времени, места, матрицы, объектива, фокуса - и ничем, кроме видимости, не является. Наверное, кто-то дал на небе отмашку, и к осени жизни его пришел долгожданный покой. Он спит; ему вперемешку снятся косички Наташки, заводные мяукающие коты и муравьи лунные. Василий Петрович так и не знает, кто он такой, и больше об этом не думает