8 вещей, которые происходят, когда девочка теряет своего отца

Поделиться



1. Люди могут говорить неправильные вещи

Но ты не можешь их винить. Даже когда люди сочувствуют тебе всей душой, они неосознанно делают тебе больно.

Через 5 минут после того, как мой отец умер, я вышла из его палаты сходить за водой, отвлечься, притвориться, что все это нереально. Я просто шла. И вот, когда я возвращалась обратно к отцу, медсестра отвела меня в сторону и сказала: «Я подруга твоей тети. Я знаю, что ты чувствуешь. Мой дедушка умер полгода назад. Рак — это ужасно».





Что ж. Мой отец умер ТОЛЬКО ЧТО. В 5 метрах от того места, где мы разговаривали. Его безжизненное тело до сих пор лежало там. И кто-то осмеливается мне говорить, что знает, что я чувствую? Да я сама не знаю, что я чувствую!

Я думаю: «Да пошла ты».

А сама говорю: «Спасибо».

У каждого свой опыт, и даже если у вас тоже умирал родной человек при точно таких же обстоятельствах, вы не можете чувствовать то же самое, что и я. У вас могут быть совсем другие отношения с этим человеком, совсем другая эмоциональная система. Поэтому просто промолчите.

 

2. В твоей голове словно проматывается кинопленка

Если вам приходилось получать «тот самый» звонок, если вам когда-нибудь говорили «позвонить всем родным и сказать срочно приехать», если вы когда-нибудь попадали в ситуацию, которую не могли контролировать, и все становилось хуже некуда — тогда вы можете понять это чувство.

Будучи дочерьми, нас воспитывают так, что папа — это наша скала и опора. Это воплощение настоящего мужчины. Это наш герой.

И видеть его в последние минуты его жизни… Это переворачивает все, что ты думала, знаешь об этом мире.





Так не должно было быть. Никогда. Твой папа должен быть непобедимым. Он укрощает монстров под твоей кроватью. Он держит твою руку так, что ты ничего не боишься. Он защищает тебя от школьных обидчиков. И сейчас это не он перед тобой.

И вдруг ты чувствуешь себя некомфортно. Слабой. Хрупкой. Уязвимой.

Картинка с ним в таком состоянии будет преследовать тебя еще долго. И она будет проигрываться снова и снова.

 

3. Печаль твоей матери может разбить тебе сердце

У них были несовременные отношения, которые распадаются через несколько лет. Они вместе росли. Они переживали столько новых вещей вместе. Они рожали детей. Они воспитывали их. Мои родители были вместе 42 года.

Поэтому когда твой отец умирает, умирает и огромная часть твоей матери. Она чувствует себя неполной. Она не знает, как жить без него. Она осталась без большой части себя, которую ничем нельзя заменить.

И это разобьет тебе сердце.

 

4. Ты можешь злиться

Ты можешь ненавидеть весь мир. Ты можешь винить Бога. Ты будешь срываться на всех: на прохожих и друзьях, у которых отцы еще живы. Ты будешь презирать их еще больше, если они не ценят своих отцов, и будешь пытаться внушить им здравый смысл.

Ты можешь встречать жалких людей и думать: «Почему ты жив, а мой отец нет?!». И будешь ненавидеть себя за эти мысли.

 

5. Ты можешь ссориться со своими братьями/сестрами

Каждый переживает горе по-своему. Но не стоит забывать о вашей связи. Не позволяйте горю разъединить. Лелейте общие воспоминания.

 

6. Тебе придется повзрослеть

Внезапно все становится реальным. Все формальные моменты могут навалиться на твою маму, и твоя задача — помочь ей.

 

7. Ты можешь разрушить себя мыслями «а что было бы, если»

Это не поможет. Прошлое — в прошлом, что случилось, то случилось. Многие склонны думать: «Если бы я сделала это…тогда бы…». Но это никак не поможет пережить горе. Это только усложнит все, если ты будешь еще и винить себя.

Ты не можешь вернуться назад. Ты сделала все, что могла.

 

8. С тобой все будет хорошо

Ты начнешь думать о силе отцовской любви. Ты можешь видеть детей на улице и думать, как твой отец играл с тобой, когда ты была маленькой. Ты осознаешь его преданность и жертвенность. Ты осознаешь ценность жизни. Ты понимаешь, что время лечит. Ты начинаешь ценить все, что имеешь в этой жизни, и стараешься жить так, чтобы отец тобой гордился.опубликовано

фото ©Raquel Chicheri

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: //soulpost.ru/8-veshhej-kotorye-proisxodyat-kogda-devochka-teryaet-svoego-otca/

Родовая травма

Поделиться



Как же она все-таки передается, травма?

Понятно, что можно всегда все объяснить «потоком», «переплетениями», «родовой памятью» и т. д., и, вполне возможно, что совсем без мистики и не обойдешься, но если попробовать? Взять только самый понятный, чисто семейный аспект, родительско-детские отношения, без политики и идеологии.  О них потом как-нибудь.

Живет себе семья. Молодая совсем, только поженились, ждут ребеночка. Или только родили. А может, даже двоих успели. Любят, счастливы, полны надежд. И тут случается катастрофа. Маховики истории сдвинулись с места и пошли перемалывать народ. Чаще всего первыми в жернова попадают мужчины. Революции, войны, репрессии – первый удар по ним.



©Юрий Нагулко. Водоворот Времени

И вот уже молодая мать осталась одна. Ее удел – постоянная тревога, непосильный труд (нужно и работать, и ребенка растить), никаких особых радостей. Похоронка, «десять лет без права переписки», или просто долгое отсутствие без вестей, такое, что надежда тает. Может быть, это и не про мужа, а про брата, отца, других близких. 

Каково состояние матери? Она вынуждена держать себя в руках, она не может толком отдаться горю. На ней ребенок (дети), и еще много всего. Изнутри раздирает боль, а выразить ее невозможно, плакать нельзя, «раскисать» нельзя.  И она каменеет. Застывает в стоическом напряжении, отключает чувства, живет, стиснув зубы и собрав волю в кулак, делает все на автомате. Или, того хуже, погружается в скрытую депрессию, ходит, делает, что положено, хотя сама хочет только одного – лечь и умереть. 

Ее лицо представляет собой застывшую маску, ее руки тяжелы и не гнутся. Ей физически больно отвечать на улыбку ребенка, она минимизирует общение с ним, не отвечает на его лепет. Ребенок проснулся ночью, окликнул ее – а она глухо воет в подушку. Иногда прорывается гнев. Он подполз или подошел, теребит ее, хочет внимания и ласки, она когда может, отвечает через силу, но иногда вдруг как зарычит: «Да, отстань же», как оттолкнет, что он аж отлетит. Нет, она не него злится – на судьбу, на свою поломанную жизнь, на того, кто ушел и оставил и больше не поможет.

Только вот ребенок не знает всей подноготной происходящего. Ему не говорят, что случилось (особенно если он мал). Или он даже знает, но понять не может. Единственное объяснение, которое ему в принципе может прийти в голову: мама меня не любит, я ей мешаю, лучше бы меня не было. Его личность не может полноценно формироваться без постоянного эмоционального контакта с матерью, без обмена с ней взглядами, улыбками, звуками, ласками, без того, чтобы читать ее лицо, распознавать оттенки чувств в голосе. Это необходимо, заложено природой, это главная задача младенчества. А что делать, если у матери на лице депрессивная маска? Если ее голос однообразно тусклый от горя, или напряжено звенящий от тревоги?

Пока мать рвет жилы, чтобы ребенок элементарно выжил, не умер от голода или болезни, он растет себе, уже травмированный. Не уверенный, что его любят, не уверенный, что он нужен, с плохо развитой эмпатией. Даже интеллект нарушается в условиях депривации. Помните картину «Опять двойка»? Она написана в 51. Главному герою лет 11 на вид. Ребенок войны, травмированный больше, чем старшая сестра, захватившая первые годы нормальной семейной жизни, и младший брат, любимое дитя послевоенной радости – отец живой вернулся. На стене – трофейные часы. А мальчику трудно учиться.

Решетников. Опять двойка.




Конечно, у всех все по-разному. Запас душевных сил у разных женщин разный. Острота горя разная. Характер разный. Хорошо, если у матери есть источники поддержки – семья, друзья, старшие дети. А если нет? Если семья оказалась в изоляции, как «враги народа», или в эвакуации в незнакомом месте? Тут или умирай, или каменей, а как еще выжить?

Идут годы, очень трудные годы, и женщина научается жить без мужа. «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик». Конь в юбке. Баба с яйцами. Назовите как хотите, суть одна. Это человек, который нес-нес непосильную ношу, да и привык. Адаптировался. И по-другому уже просто не умеет. Многие помнят, наверное, бабушек, которые просто физически не могли сидеть без дела. Уже старенькие совсем, все хлопотали, все таскали сумки, все пытались рубить дрова. Это стало способом справляться с жизнью. Кстати, многие из них стали настолько стальными – да, вот такая вот звукопись – что прожили очень долго, их и болезни не брали, и старость. И сейчас еще живы, дай им Бог здоровья.

В самом крайнем своем выражении, при самом ужасном стечении событий, такая женщина превращалась в монстра, способного убить своей заботой. И продолжала быть железной, даже если уже не было такой необходимости, даже если потом снова жила с мужем, и детям ничего не угрожало. Словно зарок выполняла.

Ярчайший образ описан в книге Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом».

А вот что пишет о «Страшной бабе» Екатерина Михайлова («Я у себя одна» книжка называется): «Тусклые волосы, сжатый в ниточку рот…, чугунный шаг… Скупая, подозрительная, беспощадная, бесчувственная. Она всегда готова попрекнуть куском или отвесить оплеуху: «Не напасешься на вас, паразитов. Ешь, давай!»…. Ни капли молока не выжать из ее сосцов, вся она сухая и жесткая…» Там еще много очень точного сказано, и если кто не читал эти две книги, то надо обязательно.

Самое страшное в этой патологически измененной женщине – не грубость, и не властность. Самое страшное – любовь. Когда, читая Санаева, понимаешь, что это повесть о любви, о такой вот изуродованной любви, вот когда мороз-то продирает. У меня была подружка в детстве, поздний ребенок матери, подростком пережившей блокаду. Она рассказывала, как ее кормили, зажав голову между голенями и вливая в рот бульон. Потому что ребенок больше не хотел и не мог, а мать и бабушка считали, что надо. Их так пережитый голод изнутри грыз, что плач живой девочки, родной, любимой, голос этого голода перекрыть не мог.

А другую мою подружку мама брала с собой, когда делала подпольные аборты. И она показывала маленькой дочке полный крови унитаз со словами: вот, смотри, мужики-то, что они с нами делают. Вот она, женская наша доля. Хотела ли она травмировать дочь? Нет, только уберечь. Это была любовь.

А самое ужасное – что черты «Страшной бабы» носит вся наша система защиты детей до сих пор. Медицина, школа, органы опеки. Главное – чтобы ребенок был «в порядке». Чтобы тело было в безопасности. Душа, чувства, привязанности – не до этого. Спасти любой ценой. Накормить и вылечить. Очень-очень медленно это выветривается, а нам-то в детстве по полной досталось, няньку, которая половой тряпкой по лицу била, кто не спал днем, очень хорошо помню.

Но оставим в стороне крайние случаи.Просто женщина, просто мама. Просто горе. Просто ребенок, выросший с подозрением, что не нужен и нелюбим, хотя это неправда и ради него только и выжила мама и вытерпела все. И он растет, стараясь заслужить любовь, раз она ему не положена даром. Помогает. Ничего не требует. Сам собой занят. За младшими смотрит. Добивается успехов. Очень старается быть полезным. Только полезных любят. Только удобных и правильных. Тех, кто и уроки сам сделает, и пол в доме помоет, и младших уложит, ужин к приходу матери приготовит.

Слышали, наверное, не раз такого рода расказы про послевоенное детство?  «Нам в голову прийти не могло так с матерью разговаривать!» — это о современной молодежи. Еще бы. Еще бы. Во-первых, у железной женщины и рука тяжелая. А во-вторых — кто ж будет рисковать крохами тепла и близости? Это роскошь, знаете ли, родителям грубить.

Травма пошла на следующий виток. Настанет время, и сам этот ребенок создаст семью, родит детей. Годах примерно так в 60-х. Кто-то так был «прокатан» железной матерью, что оказывался способен лишь воспроизводить ее стиль поведения. Надо еще не забывать, что матерей-то многие дети не очень сильно и видели, в два месяца – ясли, потом пятидневка, все лето – с садом на даче и т. д. То есть «прокатывала» не только семья, но и учреждения, в которых «Страшных баб» завсегда хватало. Но рассмотрим вариант более благополучный. Ребенок был травмирован горем матери, но вовсе душу ему не отморозило. А тут вообще мир и оттепель, и в космос полетели, и так хочется жить, и любить, и быть любимым. Впервые взяв на руки собственного, маленького и теплого ребенка, молодая мама вдруг понимает: вот он. Вот тот, кто наконец-то полюбит ее по-настоящему, кому она действительно нужна.

С этого момента ее жизнь обретает новый смысл. Она живет ради детей. Или ради одного ребенка, которого она любит так страстно, что и помыслить не может разделить эту любовь еще на кого-то. Она ссорится с собственной матерью, которая пытается отстегать внука крапивой – так нельзя. Она обнимает и целует свое дитя, и спит с ним вместе, и не надышится на него, и только сейчас, задним числом осознает, как многого она сама была лишена в детстве. Она поглощена этим новым чувством полностью, все ее надежды, чаяния – все в этом ребенке. Она «живет его жизнью», его чувствами, интересами, тревогами. У них нет секретов друг о друга. С ним ей лучше, чем с кем бы то ни было другим.

И только одно плохо – он растет. Стремительно растет, и что же потом? Неужто снова одиночество? Неужто снова – пустая постель? Психоаналитики тут бы много чего сказали, про перемещенный эротизм и все такое, но мне сдается, что нет тут никакого эротизма особого. Лишь ребенок, который натерпелся  одиноких ночей и больше не хочет. Настолько сильно не хочет, что у него разум отшибает. «Я не могу уснуть, пока ты не придешь». Мне кажется, у нас в 60-70-е эту фразу чаще говорили мамы детям, а не наоборот.

Что происходит с ребенком? Он не может не откликнуться на страстный запрос его матери о любви. Это вывшее его сил. Он счастливо сливается с ней, он заботится, он боится за ее здоровье. Самое ужасное – когда мама плачет, или когда у нее болит сердце. Только не это. «Хорошо, я останусь, мама.

Конечно, мама, мне совсем не хочется на эти танцы». Но на самом деле хочется, ведь там любовь, самостоятельная жизнь, свобода, и обычно ребенок все-таки рвет связь, рвет больно, жестко, с кровью, потому что добровольно никто не отпустит. И уходит, унося с собой вину, а матери оставляя обиду. Ведь она «всю жизнь отдала, ночей не спала». Она вложила всю себя, без остатка, а теперь предъявляет вексель, а ребенок не желает платить. Где справедливость? Тут и наследство «железной» женщины пригождается, в ход идут скандалы, угрозы, давление.  Как ни странно, это не худший вариант. Насилие порождает отпор и позволяет-таки отделиться, хоть и понеся потери. 

Некоторые ведут свою роль так искусно, что ребенок просто не в силах уйти. Зависимость, вина, страх за здоровье матери привязывают тысячами прочнейших нитей, про это есть пьеса Птушкиной «Пока она умирала», по которой гораздо более легкий фильм снят, там Васильева маму играет, а Янковский – претендента на дочь. Каждый Новый год показывают, наверное, видели все. А лучший – с точки зрения матери – вариант, если дочь все же сходит ненадолго замуж и останется с ребенком. И тогда сладкое единение можно перенести на внука и длить дальше, и, если повезет, хватит до самой смерти.

И часто хватает, поскольку это поколение женщин гораздо менее здорово, они часто умирают намного раньше, чем их матери, прошедшие войну. Потому что стальной брони нет, а удары обиды разрушают сердце, ослабляют защиту от самых страшных болезней. Часто свои неполадки со здоровьем начинают использовать как неосознанную манипуляцию, а потом трудно не заиграться, и вдруг все оказывается по настоящему плохо. При этом сами они выросли без материнской внимательной нежной заботы, а значит,  заботиться о себе не привыкли и не умеют, не лечатся, не умеют себя баловать, да, по большому счету, не считают себя такой уж большой ценностью, особенно если заболели и стали «бесполезны».

Но что-то мы все о женщинах, а где же мужчины? Где отцы? От кого-то же надо было детей родить?

С этим сложно. Девочка и мальчик, выросшие без отцов, создают семью. Они оба голодны на любовь и заботу. Она оба надеются получить их от партнера. Но единственная модель семьи, известная им – самодостаточная «баба с яйцами», которой, по большому счету, мужик не нужен. То есть классно, если есть, она его любит и все такое. Но по-настоящему он ни к чему, не пришей кобыле хвост, розочка на торте. «Посиди, дорогой, в сторонке, футбол посмотри, а то мешаешь полы мыть. Не играй с ребенком, ты его разгуливаешь, потом не уснет. Не трогай, ты все испортишь. Отойди, я сама» И все в таком духе. А мальчики-то тоже мамами выращены. Слушаться привыкли. Психоаналитики бы отметили еще, что с отцом за маму не конкурировали и потому мужчинами себя не почувствовали.  Ну, и чисто физически в том же доме нередко присутствовала мать жены или мужа, а то и обе. А куда деваться? Поди тут побудь мужчиной…

Некоторые мужчины находили выход, становясь «второй мамой». А то и единственной, потому что сама мама-то, как мы помним, «с яйцами» и железом погромыхивает. В самом хорошем варианте получалось что-то вроде папы дяди Федора: мягкий, заботливый, чуткий, все разрешающий. В промежуточном – трудоголик, который просто сбегал на работу от всего от этого. В плохом — алкоголик. Потому что мужчине, который даром не нужен своей женщине, который все время слышит только «отойди, не мешай», а через запятую «что ты за отец, ты совершенно не занимаешься детьми» (читай «не занимаешься так, как Я считаю нужным»), остается или поменять женщину – а на кого, если все вокруг примерно такие? – или уйти в забытье.

С другой стороны, сам мужчина не имеет никакой внятной модели ответственного отцовства. На их глазах или в рассказах старших множество отцов просто встали однажды утром и ушли – и больше не вернулись. Вот так вот просто. И ничего, нормально. Поэтому многие мужчины считали совершенно естественным, что, уходя из семьи, они переставали иметь к ней отношение, не общались с детьми, не помогали. Искренне считали, что ничего не должны «этой истеричке», которая осталась с их ребенком, и на каком-то глубинном уровне, может, были и правы, потому что нередко женщины просто юзали их, как осеменителей, и дети были им нужнее, чем мужики. Так что еще вопрос, кто кому должен. Обида, которую чувствовал мужчина, позволяла легко договориться с совестью и забить, а если этого не хватало, так вот ведь водка всюду продается.

Ох, эти разводы семидесятых — болезненные, жестокие, с запретом видеться с детьми, с разрывом всех отношений, с оскорблениями и обвинениями. Мучительное разочарование двух недолюбленных детей, которые так хотели любви и счастья, столько надежд возлагали друг на друга, а он/она – обманул/а, все не так, сволочь, сука, мразь… Они не умели налаживать в семье круговорот любви, каждый был голоден и хотел получать, или хотел только отдавать, но за это – власти. Они страшно боялись одиночества, но именно к нему шли, просто потому, что, кроме одиночества никогда ничего не видели.

В результате – обиды, душевные раны, еще больше разрушенное здоровье, женщины еще больше зацикливаются на детях, мужчины еще больше пьют.

У мужчин на все это накладывалась идентификация с погибшими и исчезнувшими отцами. Потому что мальчику надо, жизненно необходимо походить на отца. А что делать, если единственное, что о нем известно – что он погиб? Был очень смелым, дрался с врагами – и погиб? Или того хуже – известно только, что умер? И о нем в доме не говорят, потому что он пропал без вести, или был репрессирован? Сгинул – вот и вся информация? Что остается молодому парню, кроме суицидального поведения? Выпивка, драки, сигареты по три пачки в день, гонки на мотоциклах, работа до инфаркта. Мой отец был в молодости монтажник-высотник.

Любимая фишка была – работать на высоте без страховки. Ну, и все остальное тоже, выпивка, курение, язва. Развод, конечно, и не один. В 50 лет инфаркт и смерть. Его отец пропал без вести, ушел на фронт еще до рождения сына. Неизвестно ничего, кроме имени, ни одной фотографии, ничего.

Вот в таком примерно антураже растут детки, третье уже поколение.

В моем классе больше, чем у половины детей родители были в разводе, а из тех, кто жил вместе, может быть, только в двух или трех семьях было похоже на супружеское счастье. Помню, как моя институтская подруга рассказывала, что ее родители в обнимку смотрят телевизор и целуются при этом. Ей было 18, родили ее рано, то есть родителям было 36-37. Мы все были изумлены. Ненормальные, что ли? Так не бывает!

Естественно, соответствующий набор слоганов: «Все мужики – сволочи», «Все бабы – суки», «Хорошее дело браком не назовут». А что, жизнь подтверждала. Куда ни глянь…

Но случилось и хорошее. В конце 60-х  матери получили возможность сидеть с детьми до года. Они больше не считались при этом тунеядками.  Вот кому бы памятник поставить, так автору этого нововведения. Не знаю только, кто он. Конечно, в год все равно приходилось отдавать, и это травмировало, но это уже несопоставимо, и об этой травме в следующий раз. А так-то дети счастливо миновали самую страшную угрозу депривации, самую калечащую – до года. Ну, и обычно народ крутился еще потом, то мама отпуск возьмет, то бабушки по очереди, еще выигрывали чуток. Такая вот игра постоянная была – семья против «подступающей ночи», против «Страшной бабы», против железной пятки Родины-матери. Такие кошки-мышки.

А еще случилось хорошее – отдельно жилье стало появляться. Хрущобы пресловутые. Тоже поставим когда-нибудь памятник этим хлипким бетонным стеночкам, которые огромную роль выполнили – прикрыли наконец семью от всевидящего ока государства и общества. Хоть и слышно было все сквозь них, а все ж какая-никакая – автономия. Граница. Защита. Берлога. Шанс на восстановление.

Третье поколение начинает свою взрослую жизнь со своим набором травм, но и со своим довольно большим ресурсом. Нас  любили. Пусть не так, как велят психологи, но искренне и много.У нас были отцы. Пусть пьющие и/или «подкаблучники» и/или «бросившие мать козлы» в большинстве, но у них было имя, лицо и они нас тоже по своему любили. Наши родители не были жестоки. У нас был дом, родные стены.
Не у все все одинаково,  конечно, были семье более и менее счастливые и благополучные.
Но в общем и целом.

Короче, с нас причитается.*** Итак, третье поколение. Не буду здесь жестко привязываться к годам рождения, потому что кого-то родили в 18, кого-то – в 34, чем дальше, тем больше размываются отчетливые «берега» потока. Здесь важна передача сценария, а возраст может быть от 50 до 30. Короче, внуки военного поколения, дети детей войны.

«С нас причитается» — это, в общем, девиз третьего поколения. Поколения детей, вынужденно ставших родителями собственных родителей. В психологи такое называется «парентификация».

А что было делать? Недолюбленные дети войны распространяли вокруг столь мощные флюиды беспомощности, что не откликнуться было невозможно. Поэтому дети третьего поколения были не о годам самостоятельны и чувствовали постоянную ответственность за родителей. Детство с ключом на шее, с первого класса самостоятельно в школу – в музыкалку – в магазин, если через пустырь или гаражи – тоже ничего. Уроки сами, суп разогреть сами, мы умеем. Главное, чтобы мама не расстраивалась.

Очень показательны воспоминания о детстве: «Я ничего у родителей не просила, всегда понимала, что денег мало, старалась как-то зашить, обойтись», «Я один раз очень сильно ударился головой в школе, было плохо, тошнило, но маме не сказал – боялся расстроить. Видимо, было сотрясение, и последствия есть до сих пор», «Ко мне сосед приставал, лапать пытался, то свое хозяйство показывал. Но я маме не говорила, боялась, что ей плохо с сердцем станет», «Я очень по отцу тосковал, даже плакал потихоньку. Но маме говорил, что мне хорошо и он мне совсем не нужен. Она очень зилась на него после  развода».

У Дины Рубинной есть такой рассказ пронзительный «Терновник». Классика: разведенная мама, шестилетний сын, самоотверженно изображающий равнодушие к отцу, которого страстно любит. Вдвоем с мамой, свернувшись калачиком, в своей маленькой берлоге против чужого зимнего мира. И это все вполне благополучные семьи, бывало и так, что дети искали пьяных отцов по канавам и на себе притаскивали домой, а мамочку из петли вытаскивали собственными руками или таблетки от нее прятали. Лет эдак в восемь.

А еще разводы, как мы помним, или жизнь в стиле кошка с собакой» (ради детей, конечно). И дети-посредники, миротворцы, которые душу готовы продать, чтобы помирить родителей, чтобы склеить снова семейное хрупкое благополучие. Не жаловаться, не обострять, не отсвечивать, а то папа рассердится, а мама заплачет, и скажет, что «лучше бы ей сдохнуть, чем так жить», а это очень страшно. Научиться предвидеть, сглаживать углы, разряжать обстановку. Быть всегда бдительным, присматривать за семьей. Ибо больше некому.

Символом поколения можно считать мальчика дядю Федора из смешного мультика. Смешной-то смешной, да не очень. Мальчик-то из всей семьи самый взрослый. А он еще и в школу не ходит, значит, семи нет. Уехал в деревню, живет там сам, но о родителях волнуется. Они только в обморок падают, капли сердечные пьют и руками беспомощно разводят.

Или помните мальчика Рому из фильма «Вам и не снилось»? Ему 16, и он единственный взрослый из всех героев фильма. Его родители – типичные «дети войны», родители девочки – «вечные подростки», учительница, бабушка… Этих утешить, тут поддержать, тех помирить, там помочь, здесь слезы вытереть. И все это на фоне причитаний взрослых, мол, рано еще для любви. Ага, а их всех нянчить – в самый раз.

Так все детство. А когда настала пора вырасти и оставить дом – муки невозможной сепарации, и вина, вина, вина, пополам со злостью, и выбор очень веселый: отделись – и это убьет мамочку, или останься и умри как личность сам.

Впрочем, если ты останешься, тебе все время будут говорить, что нужно устраивать собственную жизнь, и что ты все делаешь не так, нехорошо и неправильно, иначе уже давно была бы своя семья. При появлении любого кандидата он, естественно, оказывался бы никуда не годным, и против него начиналась бы долгая подспудная война до победного конца. Про это все столько есть фильмов и книг, что даже перечислять не буду.

Интересно, что при все при этом и сами они, и их родители воспринимали свое детство как вполне хорошее. В самом деле: дети любимые, родители живы, жизнь вполне благополучная. Впервые за долгие годы – счастливое детство без голода, эпидемий, войны и всего такого.

Ну, почти счастливое. Потому что еще были детский сад, часто с пятидневкой, и школа, и лагеря и прочие прелести советского детства, которые были кому в масть, а кому и не очень. И насилия там было немало, и унижений, а родители-то беспомощные, защитить не могли. Или даже на самом деле могли бы, но дети к ним не обращались, берегли. Я вот ни разу маме не рассказывала, что детском саду тряпкой по морде бьют и перловку через рвотные спазмы в рот пихают. Хотя теперь, задним числом, понимаю, что она бы, пожалуй, этот сад разнесла бы по камешку. Но тогда мне казалось – нельзя.

Это вечная проблема – ребенок некритичен, он не может здраво оценить реальное положение дел. Он все всегда принимает на свой счет и сильно преувеличивает. И всегда готов принести себя в жертву. Так же, как дети войны приняли обычные усталость и горе за нелюбовь, так же их дети принимали некоторую невзрослость пап и мам за полную уязвимость и беспомощность. Хотя не было этого в большинстве случаев, и вполне могли родители за детей постоять, и не рассыпались бы, не умерили от сердечного приступа. И соседа бы укоротили, и няньку, и купили бы что надо, и разрешили с папой видеться. Но – дети боялись. Преувеличивали, перестраховывались. Иногда потом, когда все раскрывалось, родители в ужасе спрашивали: «Ну, почему ты мне сказал? Да я бы, конечно…» Нет ответа. Потому что – нельзя. Так чувствовалось, и все.

Третье поколение стало поколением тревоги, вины, гиперотвественности. У всего этого были свои плюсы, именно эти люди сейчас успешны в самых разных областях, именно они умеют договариваться и учитывать разные точки зрения. Предвидеть, быть бдительными, принимать решения самостоятельно, не ждать помощи извне – сильные стороны. Беречь, заботиться, опекать.

Но есть у гиперотвественности, как у всякого «гипер» и другая сторона. Если внутреннему ребенку военных детей не хватало любви и безопасности, то внутреннему ребенку «поколения дяди Федора» не хватало детскости, беззаботности. А внутренний ребенок – он свое возьмет по-любому, он такой. Ну и берет. Именно у людей этого поколения часто наблюдается такая штука, как «агрессивно-пассивное поведение». Это значит, что в ситуации «надо, но не хочется» человек не протестует открыто: «не хочу и не буду!», но и не смиряется «ну, надо, так надо». Он всякими разными, порой весьма изобретательными способами, устраивает саботаж. Забывает, откладывает на потом, не успевает, обещает и не делает, опаздывает везде и всюду  и т. п. Ох, начальники от этого воют прямо: ну, такой хороший специалист, профи, умница, талант, но такой неорганизованный…

Часто люди этого поколения отмечают у себя чувство, что они старше окружающих, даже пожилых людей. И при этом сами не ощущают себя «вполне взрослыми», нет «чувства зрелости». Молодость как-то прыжком переходит в пожилой возраст. И обратно, иногда по нескольку раз в день.

Еще заметно сказываются последствия «слияния» с родителями, всего этого «жить жизнью ребенка». Многие вспоминают, что в детстве родители и/или бабушки не терпели закрытых дверей: «Ты что, что-то скрываешь?». А врезать в свою дверь защелку было равносильно «плевку в лицо матери». Ну, о том, что нормально проверить карманы, стол, портфель и прочитать личный дневник… Редко какие родители считали это неприемлемым. Про сад и школу вообще молчу, одни туалеты чего стоили, какие нафиг границы… В результате дети, выросший в ситуации постоянного нарушения границ, потом блюдут эти границы сверхревностно. Редко ходят в гости и редко приглашают к себе. Напрягает ночевка в гостях (хотя раньше это было обычным делом). Не знают соседей и не хотят знать – а вдруг те начнут в друзья набиваться? Мучительно переносят любое вынужденное соседство (например, в купе, в номере гостиницы), потому что не знают, не умеют ставить границы легко и естественно, получая при этом удовольствие от общения, и ставят «противотанковые ежи» на дальних подступах.

А что с семьей? Большинство и сейчас еще в сложных отношения со своими родителями (или их памятью), у многих не получилось с прочным браком, или получилось не с первой попытки, а только после отделения (внутреннего) от родителей.

Конечно, полученные и усвоенный в детстве установки про то, что мужики только и ждут, чтобы «поматросить и бросить», а бабы только и стремятся, что «подмять под себя», счастью в личной жизни не способствуют. Но появилась способность «выяснять отношения», слышать друг друга, договариваться. Разводы стали чаще, поскольку перестали восприниматься как катастрофа и крушение всей жизни, но они обычно менее кровавые, все чаще разведенные супруги могут потом вполне конструктивно общаться и вместе заниматься детьми.

Часто первый ребенок появлялся в быстротечном «осеменительском» браке, воспроизводилась родительская модель. Потом ребенок отдавался полностью или частично бабушке в виде «откупа», а мама получала шанс таки отделиться и начать жить своей жизнью. Кроме идеи утешить бабушку, здесь еще играет роль многократно слышанное в детстве «я на тебя жизнь положила». То есть люди выросли с установкой, что растить ребенка, даже одного – это нечто нереально сложное и героическое.

Часто приходится слышать воспоминания, как тяжело было с первенцем. Даже у тех, кто родил уже в эпоху памперсов, питания в баночках, стиральных машин-автоматов и прочих прибамбасов. Не говоря уже о центральном отоплении, горячей воде и прочих благах цивилизации. «Я первое лето провела с ребенком на даче, муж приезжал только на выходные. Как же было тяжело! Я просто плакала от усталости» Дача с удобствами, ни кур, ни коровы, ни огорода, ребенок вполне здоровый, муж на машине привозит продукты и памперсы. Но как же тяжело!

А как же не тяжело, если известны заранее условия задачи: «жизнь положить, ночей не спать, здоровье угробить». Тут уж хочешь — не хочешь… Эта установка заставляет ребенка бояться и избегать. В результате мама, даже сидя с ребенком, почти с ним не общается и он откровенно тоскует.

Нанимаются няни, они меняются, когда ребенок начинает к ним привязываться – ревность! – и вот уже мы получаем новый круг – депривированого, недолюбленного  ребенка, чем-то очень похожего на того, военного, только войны никакой нет.

Призовой забег. Посмотрите на детей в каком-нибудь дорогом пансионе полного содержания. Тики, энурез, вспышки агрессии, истерики, манипуляции.

Детдом, только с английским и теннисом. А у кого нет денег на пансион, тех на детской площадке в спальном районе можно увидеть. «Куда полез, идиот, сейчас получишь, я потом стирать должна, да?» Ну, и так далее, «сил моих на тебя нет, глаза б мои тебя не видели», с неподдельной ненавистью в голосе. Почему ненависть? Так он же палач!  Он же пришел, чтобы забрать жизнь, здоровье, молодость, так сама мама сказала!

Другой вариант сценария разворачивает, когда берет верх еще одна коварная установка гиперотвественных: все должно быть ПРАВИЛЬНО! Наилучшим образом! И это – отдельная песня.

Рано освоившие родительскую роль «дяди Федоры» часто бывают помешаны на сознательном родительстве. Господи, если они осилили в свое время родительскую роль по отношению к собственным папе с мамой, неужели своих детей не смогут воспитать по высшему разряду? Сбалансированное питание, гимнастика для грудничков, развивающие занятия с года, английский с трех. Литература для родителей, читаем, думаем, пробуем.

Быть последовательными, находить общий язык, не выходить из себя, все объяснять, ЗАНИМАТЬСЯ РЕБЕНКОМ. И вечная тревога, привычная с детства – а вдруг что не так? А вдруг что-то не учли? а если можно было и лучше? И почему мне не хватает терпения? И что ж я за мать (отец)?

В общем, если поколение детей войны жило в уверенности, что они – прекрасные родители, каких поискать, и у их детей счастливое детство, то поколение гиперотвественных почти поголовно поражено «родительским неврозом». Они (мы) уверены, что они чего-то не учли, не доделали, мало «занимались ребенком (еще и работать посмели, и карьеру строить, матери-ехидны), они (мы) тотально не уверенны в себе как в родителях,всегда недовольны школой, врачами, обществом, всегда хотят для своих детей больше и лучше.

Несколько дней назад мне звонила знакомая – из Канады! – с тревожным вопросом: дочка в 4 года не читает, что делать? Эти тревожные глаза мам при встрече с учительницей – у моего не получаются столбики! «А-а-а, мы все умрем!», как любит говорить мой сын, представитель следующего, пофигистичного, поколения. И он еще не самый яркий, так как его спасла непроходимая лень родителей и то, что мне попалась в свое время книжка Никитиных, где говорилось прямым текстом: мамашки, не парьтесь, делайте как вам приятно и удобно и все с дитем будет хорошо. Там еще много всякого говорилось, что надо в специальные кубики играть и всяко развивать, но это я благополучно пропустила:) Оно само развилось до вполне приличных масштабов.

К сожалению, у многих с ленью оказалось слабовато. И родительствовали они со страшной силой и по полной программе. Результат невеселый, сейчас вал обращений с текстом «Он ничего не хочет. Лежит на диване, не работает и не учится. Сидит, уставившись в компьютер. Ни за что не желает отвечать. На все попытки поговорить огрызается.». А чего ему хотеть, если за него уже все отхотели? За что ему отвечать, если рядом родители, которых хлебом не корми – дай поотвечать за кого-нибудь? Хорошо, если просто лежит на диване, а не наркотики принимает. Не покормить недельку, так, может, встанет. Если уже принимает – все хуже.

Но это поколение еще только входит в жизнь, не будем пока на него ярлыки вешать. Жизнь покажет.

Чем дальше, чем больше размываются «берега», множатся, дробятся, причудлво преломляются последствия пережитого. Думаю, к четвертому поколению уже гораздо важнее конкретный семейный контекст, чем глобальная прошлая травма. Но нельзя не видеть, что много из сегодняшнего дня все же растет из прошлого.опубликовано 

Автор: Людмила Петрановская

 

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание- мы вместе изменяем мир! ©

Источник: //ludmilapsyholog.livejournal.com/52399.html

Джеймс Холлис: Что и Кому должен Настоящий мужчина

Поделиться



Необычный взгляд одного из самых известных в мире юнгианских психоаналитиков.

Настоящий мужик умеет все. И работать, и драться, и женщин завоевывать и деньги зарабатывать и детей воспитывать.

Cписок, после фразы «настоящий мужик должен…» может быть бесконечным. Он может меняться в зависимости от эпохи, страны, города или конкретной семьи.

Современный юнгианский психоаналитик Джеймс Холлис считает такой взгляд ошибочным. Навязанную обществом социальную роль мужчины он называет «сатурнианским бременем». Это метафора из греческой мифологии – бог Сатурн (у греков – Кронос), стремясь сохранить свою власть, пожирал своих детей. Две главные эмоции, в которых проходит жизнь этого бога – стремление к власти и страх ее потерять.  А страх вызывает желание наносить травмы – и себе и другим.





Холлис пришел к выводу, что подобный сценарий проходит в жизни всех современных мужчин. Они тратят годы на соответствие каким-то требованиям общества и даже не пытаются разобраться – чего на самом деле хотят они. Они живут в страхе не соответствовать  образу «настоящего мужчины» и, руководимые этим страхом, причиняют боль окружающим и самим себе. И пожирают своих детей – то есть собственные идеи и мечты.

«Вау, как круто, можно послать подальше все долженствования! – скажите вы, — Я никому ничего не должен».

Ничего подобного. Это был бы слишком поспешный вывод. Вся разница в подходе.

Но давайте обо всем по очереди. Конечно же, чтобы подробно разобраться в теме, нужно прочитать книгу Холлиса «Под тенью Сатурна».

Я кратко перескажу только одну из идей книги.





Первое «сатурнианское послание», то есть требование, которое общество предъявляет мужчине: «Быть мужчиной – значит работать». Или – мужчина должен жертвовать личными интересами и работать для поддержания своей семьи.

В своей книге Холлис пишет, что именно такое послание он получил от своего отца. Думаю, большинство мужчин скажут то же самое и о своих отцах.

Мы пашем не по 8 часов в день, по 10-12, многие на двух работах, многие – по выходным. Только для того, чтобы прокормить семью. Чтобы дети не ходили в старой обуви, а жена – в рваных колготах. Для кого-то – чтобы можно было с семьей поехать в Турцию или Египет или купить просторное жилье. Но мы все равно вкалываем.

Вспоминая своего отца, Холлис явно с грустью пишет: «Я понимал, что такая жизнь не идет ему на пользу, но, по-видимому, жить именно так значило для него быть мужчиной».

Американец Холлис не приводит в своей книге самого распространенного на постсоветском пространстве послания мужчине. Вы же все слышали, мужики, что каждый из нас должен «посадить дерево, построить дом и вырастить сына».

В американской или европейской культуре есть другие афоризмы, но суть их сводится к тому, что мужчина должен быть материально успешен, достичь высокой должности, создать идеальную семью.  Мир как бы говорит нам: будь мужчиной и докажи это.

Проблема в том, что домом, сыном и деревом почти всегда требования не заканчиваются.

«Изменяющееся представление о маскулинности заставляют мужчин оценивать свою жизнь  с точки зрения социально определяемых понятий – таких как заработная плата, дом или машина», — пишет Холлис.

От нас требуется быть мужчинами,  но при этом «никто не может внятно сказать — что это значит, не считая самых банальных понятий.  

Современного мужчину «просят превратится из мальчика в мужчину, но не имеют ни малейшего представления о том, что значит быть зрелым мужчиной безо всяких переходных ритуалов, без мудрых старейшин, которые могли бы подготовить его к этому превращению и совершить его вместе с ним. Его травмы не вызывают трансформации, они не приводят к углублению сознания и не делают богаче его жизнь», — пишет психолог.

Далеко не все отцы могли передать своим сыновьям нормальный пример мужественности – потому что сами могли не иметь его. И это не их вина, а их беда.

Тут мы подходим ко второй важной идее Холлиса – современное общество потеряло ритуалы перехода. Обряды мужской инициации, характерные для более ранних культур, помогали юношам осознать, что они стали мужчинами. Пребывание в одиночестве, ритуальные травмы – все это имело глубокий психологический смысл.

Холлис описывает несколько ритуалов мужской инициации разных племен американских индейцев и объясняет их смысл:

«Сталкиваясь с неизбежным переживанием боли, юноша через страдания своего тела получает послание – он больше не может вернуться домой. Он удостоился экстатического видения и пересек разделяющую черту и вступил в мир взрослых».

Современные юноши тоже испытывают боль и страдания. Мы все проходили через уличные драки, спарринги на тренировках. Однако не все травмы способствуют переходу к более глубокой осознанности, считает Холлис. Без мудрого руководства старейшин и без символического и сакрального измерения, все травмы остаются только травмами. «Из-за отсутствия переходных ритуалов мужчины постоянно сомневаются в своей маскулинности, ….происходит только нагноение раны, без нового видения и исцеления».

Как выйти из этого замкнутого круга? Холлис описывает в своей книге семь шагов к исцелению – этот отрывок занимает у него 45 страниц. Его стоит пересказать в отдельной статье. Для начала я приведу отрывок только из первого пункта:

«Каждый сын должен спросить себя: «Какие травмы были у моего отца? Чем он пожертвовал (если эта жертва имела место) ради меня и других? На что он надеялся и о чем мечтал? Воплотил ли он в жизнь свои мечты? Был ли он эмоционально свободен, чтобы жить такой жизнью? Жил ли он своей жизнью или по заповедям Сатурна? Как его отец и его культура мешали его странствию? Что мне хотелось бы узнать от него о его жизни и его истории? Что мне бы хотелось узнать от него о том, что значит быть мужчиной? Пробовал ли отец отвечать на такие вопросы, но внутри себя, не для посторонних? Приходилось ли ему вообще когда-либо их задавать? В чем заключается непрожитая жизнь моего отца, и, может быть, я в той или иной мере проживаю ее за него?»

Таковы в основном вопросы одного поколения к другому, которые вслух не проговариваются. Если их сознательно не задают вслух, значит, ответы на них были бессознательно прожиты внутри, зачастую вызывая травму.

Когда мы задаем такие вопросы, даже если отец умер, у нас больше шансов избежать его идеализации или обесценивания. Он превращается в мужчину, больше похожего на нас самих, на брата, который прошел через такие же испытания. Тогда даже в случае серьезной травмы мы, скорее всего, будем относиться к нему с сочувствием. Если нами овладеет ненависть, мы сохраним связь с источником нашей травмы.Если мы лучше поймем своих отцов с точки зрения взрослого человека, мы скорее сможем стать отцами для самих себя».

Холлис также предлагает искать учителей, учить других, ценить настоящую мужскую дружбу.  Главное отличие – в мотивации. Строить дом, растить сына, добиваться успеха – ради чего все это? Ради того, чтобы доказывать всему миру, что я на самом деле мужчина? В таком случае вы еще «под бременем Сатурна». 

Пытаясь освободить мужчин от «долженствований», Холлис все-таки один раз употребляет фразу «все мужчины должны».

«Внешняя власть может возникнуть только на основе внутреннего авторитета. Это истину должны познать на практике все мужчины».опубликовано 

 

Автор: Влад Головин

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: fathersclub.com.ua/hollis_book2/

10 психологических «подарков» детям от родителей

Поделиться



Речь пойдет не о зелёном торшере, не вписывающемся в интерьер. И не об откровенных гадостях, вроде побоев.

А о распространённых педагогических провалах, которые здорово отравляют нашу, теперь уже взрослую жизнь.





 

Мне такой ребенок не нужен 

А также: “И зачем мне это горе на мою голову”, “Лучше бы мы завели собаку” и прочие жизнерадостные заявления, вплоть до “Зря я тогда не сделала аборт”.

Скорее всего, говоря такие ужасные слова, родители имели в виду что-то по-человечески понятное, типа:

“Я ужасно устала на работе, а ты испачкала кофту, другой чистой нет и мне теперь ночью придется стирать, и я снова не высплюсь“.

Но получилось буквально:

“Умри“

Корыстные психологи от такого бэкграунда потирают ручки и настраиваются на длительную терапию: считай ведь, живого мертвеца из могилы подымать придется.

 

Оставлю тебя здесь, а сама уйду 

Сдам в детдом, отдам милиционеру, вон тому дяде, серому волку.

Детей до какого-то возраста легко шантажировать тем, чего они очень боятся, а именно – разлукой с родителями. Дети от этого растут шуганные, и пребывают в полной в уверенности, что земля в любой момент может вылететь у них из-под ног. 

Последствия разные. Скажем, как вариант, жуткая ревность и подозрительность – а вдруг и муж кинет? Или вообще отсутствие личной жизни, ведь если у тебя нету тети, то она никуда и не денется.

 

Ты как с отцом разговариваешь?

 
Или “Не хами матери”, “держи дистанцию” и вообще “ты кто тут такой, самый умный, что ли!?”

Проблема не в том, что между детьми и родителями обозначается неравенство, оно ведь объективно существует.

Проблема в том, что непонятно, а как говорить с родителями так, чтобы это считалось нормальным?

Ответа на этот вопрос нет, потому что такими фразами предки обычно прикрывали свой страх, некомпетентность и растерянность. 

И все-таки, как же правильно разговаривать с отцом, то есть как вести себя в иерархической системе?

Лучше вообще никак, уж больно страшно, решают некоторые, и это не улучшает их карьерных перспектив.

А другие предпочитают нападать на любой авторитет, проверяя его прочность и границы: я продавлю “папу” или он меня? В общем, в любом случае нездоровое наследие.

 

А зачем тебе деньги? 

Куда пошла. Не смей запираться. Ты что, что-то скрываешь? Кому ты там пишешь? Это что у тебя, дневник, ха-ха!

Иногда подобный контроль сохраняется до глубокой зрелости. Сами знаете:

“Алло, ты где, а с кем, а с кем дети остались?” Или “Я тут к вам забежала, пока вы на работе, постирала чуть-чуть, погладила, разложила… что у вас за беспорядок такой в гардеробе!?” 

Избавившись от постоянного контроля со стороны родителей, взрослый человек порой остается в непонятках и сам точно не знает, в какие вопросы лучше не лезть, а где можно вежливо поинтересоваться не нужно ли его вмешательство. Где можно решать за других, а где нужно обсудить свои планы.

Если вы когда-нибудь устраивали скандал из-за того, кто должен проверять карманы брюк перед стиркой, чтобы больше не выбрасывать флешку, то, возможно, знаете теперь, откуда такие проблемы.

 

Я больше с тобой не разговариваю 

И не разговаривает. Некоторые особо сильные духом – неделями. И так мы учимся, что в случае конфликта разрешать его надо… никак. Пущай помучается. И я помучаюсь. И все мы помучаемся.

 

Ты же девочка… (мальчик) 

Под этим соусом можно внушить ребенку массу глупостей.

Из популярного: мальчику нельзя плакать, но надо обязательно давать сдачи. А девочке нельзя бегать, прыгать и пачкаться, зато нельзя давать сдачи. И так далее.

Порой можно и чему-то полезному научить. Например, вкусно готовить или ловко лазать – отличные навыки. Но не потому что “ты же девочка или мальчик”. Эти умения хороши при любом генетическом раскладе. 

В итоге же, в детях заботливо взращиваются жирные тараканы. Ах, у меня топографический кретинизм, я же девочка. Ух, я должен нажраться и подраться, я же мужик. Многие так никогда от них и не избавляются.

 

Просто будь собой 

Ну а если все прыгнут в колодец, ты тоже прыгнешь? Как ни странно, несмотря на ужасы подростковых увлечений, быть как все – довольно-таки полезное умение.

Люди, которые соблюдают ПДД тоже, например, ужасные конформисты. Зато живы и добираются туда, куда ехали.

А вот насильно растить из ребенка белую ворону – не лучшая идея. У всякого так или иначе будут конфликты со сверстниками, но порой родители словно специально делают все, чтобы их было больше и они были тяжелее.

Как живется, когда не умеешь находить общий язык с окружающими, тебе и так ясно, наверное.

 

Можно было и лучше 

Четверка – это не оценка, это признак отвратительного, ленивого, ни на что не способного бездаря. Мда. Который потом или не получает удовлетворения, что бы ни делал, как бы высоко не забрался. Или просто ничего не делает, потому что куда уж мне, говнецу. 

Кстати, плохо живется не только “бездарю”, но и всем, кто рядом с ним. Подобное воспитание выращивает у человека во лбу невидимый третий глаз, настроенный замечать исключительно пыль на плинтусах, целлюлит на боках и пропущенные запятые в текстах.

 

Пока все не съешь, из-за стола не выйдешь 

И еще немало уникальных диетологических принципов.

Например, вкусное надо оставлять на потом. Выбрасывать еду – грех. Выплевывать – тем паче. С едой не играют. Оставь другим хоть немного. Вкусным надо делиться. И коронное комбо: “Что-то ты у меня разжирела… поешь пирожков, а то совсем бледненькая“. 

Тут сложно даже предположить, как эти принципы выкручивают податливый детский мозг. Одни скажем, приучаются реально съедать все, что им не подложат на тарелку, даже если не хотят есть. Другие привыкают по жизни (не только в отношении еды) отказывать себе в радостях, пока не “наедятся” как следует гадостей. А когда начинается светлая полоса, уверены, что она вот-вот оборвется, потому что не бывает так, чтоб вкусное – и все тебе. Ну и конечно, если ты поправилась, то эту ужасную трагедию нужно немедленно… заесть.

 

Какие у тебя могут быть проблемы? 

Хватит реветь, у тебя что, кто-то умер? Ничего тебе не больно, не притворяйся. Что ты надулась, как мышь на крупу и так далее.

Сначала, значит, отказываем ребенку в его собственных чувствах, потом говорим, какие он испытывает, на самом деле.

Самые сильные телепаты среди родителей, кстати, реально пропускали переломы и аппендициты под соусом “нечего выпендриваться“.

А ведь знать, где и что у тебя болит, в физическом и душевном смысле, крайне важно для опять-таки и физического, и душевного здоровья. И очень полезно разбираться, что это я сейчас чувствую. Я злюсь, обижаюсь, а может быть, завидую?

Что со всем этим хозяйством делать, мы напишем как-нибудь в другой раз.

А на закуску предлагаем еще двадцатку “отличных” родительских высказываний и ждем твоих дополнений!

1. Ну ты прям как твой папаша/мамаша/дядя Коля – алкоголик.
2. Сколько можно копаться? 
3. Интеллигентные люди себя так не ведут.
4. Ты – мой позор, мое наказание.
5. Будешь так вертеться перед мальчиками, станешь проституткой. 
6. Будешь плохо учиться, пойдешь в дворники. 
7. Вот я в твоем возрасте… 
8. А вот Даша, между прочим… 
9. Ты что, опять что-то трогала? Руки-крюки, вечно ты все портишь. 
10. Ну, что с дурака взять… 
11. Вот будут у тебя свои дети — нахлебаешься с мое. 
12. Да тебя такую никто замуж не возьмет.
13. Ничего не страшно, иди и не трусь. 
14. Ты это специально делаешь, мне назло! 
15. Потому что я так сказала.
16. Ты меня в могилу сведешь, ты смерти моей хочешь.
17. Вот узнает отец! 
18. Никаких развлечений, пока все не сделаешь. 
19. Выдумывают, как облегчить себе работу, только лентяи. 
20. И убери эти мещанские финтифлюшки.опубликовано

 

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое потребление — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: www.facebook.com/Sattvamama/posts/1887436058164465:0

Папа, защити меня…

Поделиться



Папа, помоги мне почувствовать себя ценной!

 

 

Работа с отцовскими темами на терапевтической группе – испытание не для слабонервных.

Всякий раз, собирая отцовскую группу, я готовлюсь к худшему: на какие мины придется наступить? Какие фонтаны боли выльются наружу? Какие старые раны вскроются?



Все отцовские темы известны: 
защита, признание – ценности, достижений, признание прав, достоинства, женственности/мужественности.
И, увы, редкий человек избежал травмы,
Редкий человек обошелся без душевных повреждений разной степени тяжести…

Папа, признай меня!

Есть такой вид непризнания…
Есть такой вид не-признания, который не оставляет тебе места для жизни.

Нет, физически ты живешь, но тебя все равно нет. Нет тебя как человека.
И прав у тебя тоже нет.
Нет права заявлять о себе. Нет права предъявлять себя, нет права хотеть.
Нет права, когда ты не признан сыном или дочерью.

…Это очень глубокая рана. Очень тяжелая рана. Ее наносит отец, когда говорит: «Ты не мой сын. Ты не моя дочь».

С такой раной ты становишься вечным скитальцем в поиске признания,  ты пытаешься его заработать, заслужить… 

Тебе важно заслужить, ибо только когда тебя признают, ты будешь. Только тогда ты получишь право дышать… ходить по земле. Будешь иметь право.
Ты выворачиваешься наизнанку, или же становишься незаметным… Все тщетно.

Ты между молотом и наковальней; получаешь только то, что больше всего боишься… 
Кто-то другой, кто признан, будет обласкан вниманием и поддержкой, но не ты сам. 
Как ни старайся.



Папа, защити меня!

Не так важно, присутствует ли отец физически, или же его нет;
Важней всего наличие его намерения встать на твою защиту. Важней всего то, допускает ли он, что ты можешь нуждаться в нем, и, допуская это, твой отец поддерживает тебя.

Готов ли он лично пригрозить обидчикам, научит ли давать отпор, вмешается ли в случае семейных разборок, где тебя запутывают в паутине вины или долга, или же просто,приняв твой страх, поможет найти выход, подбодрит…

Пока ты мал, беспомощен и слаб, ты нуждаешься в отце, который сильнее тебя. Сильный, справедливый отец  подарит тебе пожизненное право на защиту себя.

Если же этого не случилось, ты не был защищен, ты обречен бояться — тех, кто напоминает тебе больших или сильных, взрослых или даже детей. Ты будешь бояться тех же, кого боялся в детстве. 

Папа, поговори со мной!

«Мой отец всегда молчал; как будто его не было. 
Всем в семье рулила и заправляла мать, она обладала настоящей властью в семье; отец был гибридом свадебного генерала и тени отца Гамлета, до него невозможно было достучаться. 

Наверное, будучи ребенком, я очень страдала, находя отца в вечной эмоциональной коме, но потом привыкла…
Я потеряла его, никогда не имев; только теперь я понимаю, какую боль мне это причиняло. 
Вероятно, потому именно с эмоционально открытыми людьми я чувствую себя в безопасности, но в тех отношениях, которые создаю сама, я очень закрыта, недоступна.  Я снова страдаю от отсутствия связи».

Отсутствующий отец – это вечно ноющая ссадина в душе;

В будущем, когда ты сам будешь создавать отношения, ты будешь попеременно 
Страдать от «отсутствия», отдаления партнера или же
Сам будешь становиться таким избегающим, отдаляющимся «отцом».
Ты будешь играть эти роли попеременно, и будешь в бессилии наблюдать, 
как твои собственные отношения тают, истончаются от недостатка близости, доверия, тепла. 

Папа, возьми ответственность!

«Папа оставил нас с мамой и ушел»; «Папа пил»; «Папа врал, не сдержал ни одного слова»….

Когда отец – маленький ребенок, то кто-то должен стать взрослым. Этим взрослым становится сын или дочь; они приучаются брать на себя ответственность, заботясь о таком папе,  или же маме и папе,  или же маме, папе и еще братьях и сестрах.

Жизнь превращается в служение, которого невозможно избежать, одиночество, эмоциональный голод и тоска загоняются поглубже, а навыки серьезного, ответственного…. гипер-ответственного человека растут и крепнут.

«На выходе» мы имеем грустную, усталую, замороченную рабочую лошадь, Не имеющую никакой собственной ценности кроме как пахать и вкалывать. Эта лошадь уважает себя (и других) только за те же способности, она одновременно ждет, что ее освободят, и не верит в то, что освобождение возможно.

….Все они ждут.
Все ждут, что это произойдет, что кто-то додаст, вернет, ответит, кто-то защитит, признает, сделает жизнь интересной.


Люди заперты в клетках своего прошлого, их память не оставляет им шанса на спасение.
Ибо его не было, они так и остаются Жертвами. Жертвы живут в клетках, страдают, и не знают, как выйти.

Они тратят все силы на то, чтобы убедить себя, что в клетке хорошо (уходят в фантазии и рационализации) или изо всех сил уважают себя за свою гипер-ответственность, тайно или явно отвергая сибаритов; они запрещают себе хотеть оттуда выйти, подавляя свои личные «хочу»….

Они жаждут, чтоб их освободили родители, в данном случае – отец,  который, повзрослев, примет на себя ответственность – за свои чувства, свои действия, свою жизнь.

И, повзрослев, скажет: 
«Прости, я сам не справился со своей жизнью… 
Ты не виноват. 
Имеешь право… живи, как сочтешь нужным.»

Все пленники ждут этого освобождения. Даже от тех, кого уже нет в живых.

Сценарии сложились давно, и работают безотказно. 
Пленники сами не готовы освободить себя.

Они ждут…
Папа, будь сильным, и тогда я смогу стать слабой, твоим ребенком
Папа, возьми ответственность за маму, и тогда я смогу жить своей жизнью, отдельно от нее
Папа, я хочу гордиться тобой, уважать тебя
Папа, помоги мне почувствовать себя ценной
Папа, защити меня…
опубликовано 

Автор: Вероника Хлебова

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание- мы вместе изменяем мир! © 

Источник: veronikahlebova.livejournal.com/22798.html

Михаил Жванецкий: Письмо сыну

Поделиться



Когда у тебя будет сын, постарайся быть осторожным. Боюсь, что ты не сможешь, но они всегда другие. Я и ты, ты и он. Ты не сумеешь им руководить. Первый человек, который от тебя полностью зависит, а ты не сумеешь им руководить. В этом, наверное заложено разнообразие людей.

«Вкладываешь в него жизнь и с удивлением видишь, что у него своя. Вкалывал человек, вкалывал, а тот вырос и не хочет жить под мышкой. Ужас! Просит денег на то, что мне не нравится, тратит здоровье на то, что ему вредно. Разве я не прав? Разве он не прав? Все вырастают, отходят и оставляют самых преданных на перроне. Остается прижать к окну вагона свое расплющенное лицо: „Ну, звони хотя бы, сынок…“





Когда у тебя будет сын, постарайся быть осторожным. Боюсь, что ты не сможешь, но они всегда другие. Я и ты, ты и он. Ты не сумеешь им руководить. Первый человек, который от тебя полностью зависит, а ты не сумеешь им руководить. В этом, наверное заложено разнообразие людей. С этим невозможно жить. Хочется наказать, заставить. Заставить можно, но лучше, если он, как ты у меня, найдет свою дорогу. Но основные знания: грамматику, математику, поведение среди людей, он обязан суметь сформулировать. Во-первых, чего он хочет от них, и что он может дать им взамен. Просто, чтобы либо потребовать, либо подчиниться.

Образование помогает терпеть унижения. Образование помогает переносить пытки. Образование вызывает уважение в тюрьме. Образование — это значит жить. Я не знаю, как это у них получается, но образованный человек живет намного дольше и лучше. Я не сказал бы богаче (кстати „богаче“ пишется без „т“, а в слове „лучше“ после „у“ идет „ч“). То есть, с удовольствием образованный живет. Богатый созерцает, что он получает, а образованный сравнивает то, что видит, с чем-то внутри себя и не нуждается в лишнем. Ему легче проникнуть и понять другого. Образованный понимает темного человека, темный не понимает образованного, сынок. Темный ни разу в жизни не скажет слово „опровержение“, или „трепетный“, или „волнующий“. Он даже не скажет простую фразу: „Я с трудом пережил Ваш отъезд, девушка“. Он, сынок, не оставит женщине воспоминаний. Запоминаются не поцелуи, сынок. Запоминаются слова. У темного человека неинтересное молчание. Образование – это не память (хотя это и память), это не цитирование прочитанного, это формулирование своего на базе прочитанного. Даже неточное цитирование – уже кое-что свое, но под другой фамилией.

В суматохе, сынок, нельзя терять мысль. Мыслей не так много. Шуток миллионы, мыслей — сотни, идей — десятки, законов, по которым ходят люди — единицы. Их знают все, все знают одну идею темного человека. От него ждут хотя-бы небольшого самообразования, хотя-бы впечатления от прочитанного, только не от кино. Кино не рождает в зрителе мысль. Книга же научит смыслу, силе воли, когда полистаешь кого-нибудь, или прочитаешь кого-нибудь.

Пусть твой сын будет образованным. И диплом тут ни при чем (кстати, он должен знать, что во фразе „ни при чем“ все слова пишутся отдельно).

Все, мама оставила нам обед на кухне, подогрей себе. Я вернусь поздно. Много вызовов и мало лифтов.

Пожми мне руку, я пошел.

Кстати, образованный счастлив в старости.»опубликовано 

 



 

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: theageofhappiness.com/posts/mihail-zhvaneckiy-pismo-synu/82290i55b1c

Волшебная Сила Прикосновения

Поделиться



Если я — ваш малыш, пожалуйста, прикоснитесь ко мне. Мне нужна ваша ласка, такая, какой, возможно, я никогда не ведал. Не довольствуйтесь лишь купанием, сменой пелёнок и кормлением. Не запаковывайте меня туго, целуйте мое личико и дарите ласку моему телу.

Ваше нежное поглаживание, такое уютное, передает мне уверенность и любовь.

Если я — ваш ребенок, пожалуйста, прикоснитесь ко мне. Хоть я сопротивляюсь и даже отталкиваю, настаивайте, найдите способ утолить мою жажду. Ваши объятия на ночь подсластят мои сны. Ваша дневная нежность говорит мне о том, что Вы истинно чувствуете.





Если я — подросток, пожалуйста, прикоснитесь ко мне. Не думайте, что раз я почти взрослый, стало быть, мне не нужно знать, что я вам всё ещё небезразличен. Я тоскую по вашим заботливым рукам, мне нужен ваш нежный голос. Когда мне трудно в жизни, ребенку во мне снова необходимо внимание.

Если я — ваш друг, пожалуйста, прикоснитесь ко мне. Ничто так не скажет мне о том, что я важен для вас, как наполненное чувством объятие. Когда я подавлен, всего один нежный жест уверит меня в том, что я любим, И подтвердит, что я не один. Возможно, ваше уютное объятие — единственное, что я получу.

Если я — ваш возлюбленный, пожалуйста, прикоснитесь ко мне. Возможно, Вы думаете, что достаточно и вашей страсти, но только ваши руки успокоят мои страхи. Мне нужно ваше прикосновение, мягкое и уютное, чтобы напомнить мне, что это я любим просто потому, что я — это я.





Если я — ваш взрослый сын, пожалуйста, прикоснитесь ко мне. Возможно, вдали у меня есть целая собственная семья, которая меня обнимет, но мне все еще нужны руки мамы и папы, когда мне от чего-то больно. Будучи сам отцом, я уже по-другому смотрю на вещи, и ценю вас ещё больше.

Если я — ваш престарелый отец, пожалуйста, прикоснитесь ко мне. Так, как меня касались, когда я был ещё маленьким. Возьмите меня за руку, сядьте рядом, приободрите меня. Согрейте мое усталое тело своей близостью. Моя кожа, хотя и покрыта морщинами, очень любит, когда её гладят. Не бойтесь. Просто прикоснитесь ко мне.

 

из книги Филлис К. Дэвис «Сила Прикосновения»

 

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое потребление — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: promum.com.ua/vospitanie/esli-ya-vash-malyish-pozhaluysta-prikosnites-ko-mne/

Женщина никогда не сможет дать сыну то, что сделает его настоящим мужчиной

Поделиться



Чтобы понять, откуда в сердце мужчины появляется рана, вы должны понять основную истину на пути превращения мальчика в мужчину: мужественность не приходит сама по себе, она даруется (или передается).

Мальчик узнает о том, кто он и на что способен  — от мужчины или группы мужчин. Он не может узнать об этом каким-то иным образом. Он не может узнать об этом от других мальчиков, не узнает он этого и в женском окружении.

Основание в сердце мальчика будет заложено его отцом и отец передаст ему это самое главное знание и уверенность в собственной силе.





Отец становится первым мужчиной в жизни мальчика и навсегда остается самым важным мужчиной в его жизни.

Мальчик приходит в этот мир благодаря своей маме, и она является центром его мироздания в первые месяцы и годы его жизни. Она кормит его грудью, воспитывает, защищает, она поет ему песни, читает книжки, ухаживает за ним, как говорится, «как наседка». Она очень часто дает ему имена, нежные имена типа «мой маленький ягненочек», или «мамина радость», или даже «мой маленький дружок».

 

Но мальчик не может возмужать с такими именами, не говоря уже об имени «сын моей скорби», и наступает время перемен, когда он начинает искать любви и внимания своего отца. Он хочет поиграть с ним в мяч, побороться с ним, провести вместе с ним время на природе или в его мастерской. Если отец работает вне дома, как большинство мужчин, его возвращение домой вечером становится для мальчика самым главным событием дня.





Женщина никогда не сможет дать сыну то, что сделает его настоящим мужчиной.

Он по-прежнему будет прибегать к маме за утешением (например, когда разобьет коленку), но он пойдет к отцу в поисках приключений, чтобы получить возможность проявить свою силу и, прежде всего, чтобы получить ответ на главный вопрос своей жизни. 

© Д.Элдридж, «Необузданное сердце»

 

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое потребление — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: www.facebook.com/Sattvamama/photos/a.1397496287158447.1073741827.1397124413862301/1875843062657098/?type=3&theater

Когда меня не станет: Лучшее послание отца своему сыну на всю жизнь

Поделиться



Очень трогательный рассказ Рафаэля Зохлера.

 

Смерть всегда неожиданна. Даже неизлечимо больные надеются, что они умрут не сегодня. Может быть через неделю. Но точно не сейчас и не сегодня.

Смерть моего отца была еще более неожиданной. Он ушел в возрасте 27 лет, как и несколько известных музыкантов из «Клуба 27». Он был молод, слишком молод. Мой отец не был ни музыкантом, ни известным человеком. Рак не выбирает своих жертв. Он ушел, когда мне было 8 лет — и я был уже достаточно взрослым, чтобы скучать по нему всю жизнь. Если бы он умер раньше, у меня не осталось бы воспоминаний об отце и я не чувствовал бы никакой боли, но тогда по сути у меня не было бы папы. И все-таки я помнил его, и потому у меня был отец.





Если бы был жив, он мог бы подбадривать меня шутками. Мог бы целовать меня в лоб, прежде чем я засыпал. Заставлял бы меня болеть за ту же футбольную команду, за которую болел он сам, и объяснял бы некоторые вещи куда лучше мамы.

Он никогда не говорил мне, что он скоро умрет. Даже когда он лежал на больничной кровати с трубками по всему телу, он не сказал ни слова. Мой отец строил планы на следующий год, хотя он знал, что его не будет рядом уже в следующем месяце. В следующем году мы поедем рыбачить, путешествовать, посетим места, в которых никогда не были. Следующий год будет удивительным. Вот о чем мы мечтали.

Думаю, он верил, что такое отношение притянет ко мне удачу. Строить планы на будущее было своеобразным способом сохранить надежду.

Он заставил меня улыбаться до самого конца. Он знал, что должно случиться, но ничего не говорил — он не хотел видеть моих слез.

Однажды моя мама неожиданно забрала меня из школы, и мы поехали в больницу. Врач сообщил грустную новость со всей деликатностью, на которую только был способен. Мама плакала, ведь у нее все еще оставалась крошечная надежда. Я был в шоке. Что это значит? Разве это не было очередной болезнью, которую врачи легко могут вылечить? Я чувствовал себя преданным. Я кричал от гнева, пока не понял, что отца уже нет рядом. И я тоже расплакался.

Тут кое-что произошло. С коробкой под мышкой ко мне подошла медсестра. Эта коробка была заполнена запечатанными конвертами с какими-то пометками вместо адреса. Затем медсестра вручила мне одно-единственное письмо из коробки.

«Твой отец попросил меня передать тебе эту коробку. Он провел целую неделю, пока писал их, и хотел бы, чтобы ты прочитал сейчас первое письмо. Будь сильным.»

На конверте была надпись «Когда меня не станет». Я открыл его.

Сын,

Если ты это читаешь, значит я мертв. Мне жаль. Я знал, что умру.

Я не хотел тебе говорить, что произойдет, я не хотел, чтобы ты плакал. Я так решил. Думаю, что человек, который собирается умереть, имеет право действовать немного эгоистичнее.

Мне еще многому нужно тебя научить. В конце концов, ты ни черта не знаешь. Так что я написал тебе эти письма. Не открывай их до нужного момента, хорошо? Это наша сделка.

Я люблю тебя. Позаботься о маме. Теперь ты мужчина в доме.

Люблю, папа.





Его корявое письмо, которое я едва мог разобрать, успокоило меня, заставило улыбнуться. Вот такую интересную вещь придумал мой отец.

Эта коробка стала самой важной в мире для меня. Я сказал маме, чтобы она не открывала ее. Письма были моими, и никто другой не мог их прочитать. Я выучил наизусть все названия конвертов, которые мне еще только предстояло открыть. Но потребовалось время, чтобы эти моменты настали. И я забыл о письмах.

Семь лет спустя, после того, как мы переехали на новое место, я понятия не имел, куда подевалась коробка. У меня просто вылетело из головы, где она может быть да и я не очень-то и искал ее. Пока не произошел один случай.

Мама так и не вышла снова замуж. Я не знаю почему, но мне хотелось бы верить, что мой отец был любовью всей ее жизни. В то время у нее был парень, который ничего не стоил. Я думал, что она унижает себя, встречаясь с ним. Он не уважал ее. Она заслужила кого-то намного лучше, чем парень, с которым она познакомилась в баре.

Я до сих пор помню пощечину, которую она отвесила мне после того, как я произнес слово «бар». Я признаю, что я это заслужил. Когда моя кожа все еще горела от пощечины, я вспомнил, коробку с письмами, а точнее конкретное письмо, которое называлось «Когда у вас с мамой произойдет самая грандиозная ссора».

Я обыскал свою спальню и нашел коробку внутри чемодана, лежащего в верхней части гардероба. Я посмотрел конверты, и понял, что забыл открыть конверт с надписью «Когда у тебя будет первый поцелуй». Я ненавидел себя за это и решил открыть его потом. В конце концов я нашел то, что искал.

Теперь извинись перед ней.

Я не знаю, почему вы поругались и я не знаю, кто прав. Но я знаю твою маму. Просто извинись, и это будет лучше всего.

Она твоя мать, она любит тебя больше, чем что-либо в этом мире. Знаешь ли ты, что она рожала естественным путем, потому что кто-то сказал ей, что так будет лучше для тебя? Ты когда-нибудь видел, как женщина рожает? Или тебе нужно еще большее доказательство любви?

Извинись. Она простит тебя.

Мой отец не был великим писателем, он был простым банковским клерком. Но его слова имели большое влияние на меня. Это были слова, которые несли большую мудрость, чем все вместе взятое за 15 лет моей жизни на то время.

Я бросился в комнату матери и открыл дверь. Я плакал, когда она повернулась, чтобы посмотреть мне в глаза. Помню, я шел к ней, держа письмо, которое написал мой отец. Она обняла меня, и мы оба стояли в тишине.

Мы помирились и немного поговорили о нем. Каким-то образом, я чувствовал, что он сидел рядом с нами. Я, моя мать и частичка моего отца, частичка, которую он оставил для нас на листке бумаги.

Прошло немного времени, прежде чем я прочитал конверт «Когда ты потеряешь девственность».

Поздравляю, сын.

Не волнуйся, со временем станет лучше. В первый раз всегда страшно. Мой первый раз произошел с некрасивой женщиной, которая к тому же была проституткой.

Мой самый большой страх, что ты спросишь маму, что такое девственность после того, как прочтешь это слово.

Мой отец следовал за мной через всю мою жизнь. Он был со мной, даже несмотря на то, что давно умер. Его слова сделали то, чего больше никто не мог совершить: они придавали мне сил, чтобы преодолеть бесчисленные сложности в моей жизни. Он всегда умел заставить меня улыбнуться, когда все вокруг выглядело мрачным, помогал очистить разум в моменты злости.

Письмо «Когда ты женишься» очень взволновало меня. Но не так сильно, как письмо «Когда ты станешь отцом».

Теперь ты поймешь, что такое настоящая любовь, сынок. Ты поймешь, как сильно любишь ее, но настоящая любовь — это то, что ты почувствуешь к этому маленькому созданию рядом с тобой. Я не знаю, мальчик это или девочка.

Самое болезненное письмо, которое я когда-либо читал, было также и самым коротким из тех, что отец написал мне. Уверен, в момент, когда он писал эти три слова, отец страдал так же, как и я. Потребовалось время, но в конце концов я должен был открыть конверт «Когда твоя мать умрет»

Она теперь моя.

Шутник! Это было единственное письмо, которое не вызвало улыбку на моем лице.

Я всегда сдерживал обещания и никогда не читал писем раньше времени. За исключением письма «Если ты поймешь, что ты гей». Это было одно из самых забавных писем.

Что я могу сказать? Рад, что я мертв.

Шутки в сторону, но на пороге смерти я понял, что мы заботимся слишком много о вещах, которые не имеют большого значения. Ты думаешь, это что-нибудь изменит, сынок?

Я всегда ждал следующего момента, следующего письма — еще одного урока, которому отец научит меня. Удивительно, чему 27-летний человек может научить 85-летнего старика, каким стал я.

Теперь, когда я лежу на больничной койке, с трубками в носу и в горле, благодаря этому проклятому раку, я вожу пальцами по выцветшей бумаге единственного письма, которое еще не успел открыть. Приговор «Когда придет твое время» едва читается на конверте.

Я не хочу открывать его. Я боюсь. Я не хочу верить, что мое время уже близко. Никто не верит, что однажды умрет.

Я делаю глубокий вдох, открывая конверт.

Привет, сынок. Я надеюсь, что ты уже старик.

Ты знаешь, это письмо я написал первым и оно далось мне легче всех. Это письмо, которое освободило меня от боли потерять тебя. Я думаю, что ум проясняется, когда ты так близок к концу. Легче говорить об этом.

Последние дни здесь я думал о своей жизни. Она была короткой, но очень счастливой. Я был твоим отцом и мужем твоей мамы. Чего еще я мог просить? Это дало мне душевное спокойствие. Теперь и ты сделай то же самое.

Мой совет для тебя: не бойся.опубликовано

 

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое потребление — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: www.adme.ru/zhizn-semya/kogda-menya-ne-stanet-luchshee-poslanie-otca-svoemu-synu-na-vsyu-zhizn-1022610/

Мне было нужно, чтобы меня любили...

Поделиться



Хочу высказаться о безусловной любви и принятии ребёнка. Точнее, о том, чем может оборачиваться отсутствие оных. Так вышло, что эти понятия стали ключевыми для меня. Казалось бы: всё просто и на поверхности. На практике же…

У меня стандартное российское окружение из жителей крупного города. И в этом моём окружении никто не понимает ни безусловной любви, ни принятия ребёнка. Нет, на словах – да, естественно, мы так и любим, а как иначе; на деле же стандартное “советское” воспитание, основанное на наказаниях и поощрениях, направленных на формирование “правильного” поведения.





©Magdalena Berny 

Я тоже выросла в такой системе воспитания. Меня любили, по словам моей бабушки, очень. Я до 8 лет была единственным ребёнком в семье. В условиях этой всеобъемлющей любви я была идеальным ребёнком: я не хулиганила, не истерила, была вежливой и воспитанной, никогда не ныла, чтобы со мной поиграли (со мной, впрочем, и не играли никогда), не досаждала неудобными вопросами, не имела своих проблем (не потому, что их не было, а потому, что не рассказывала). И слушалась, даже когда родных не было рядом. Меня было легко и удобно любить.

Из методов воздействия моя мама применяла, пожалуй, одно – игнорирование. Поведение, которое не устраивало моих родителей, влекло то, что со мной не разговаривали, как будто меня нет.

Они любили меня через моё поведение, я со своим внутренним миром была им не интересна, точнее, они бы даже не поняли, о чём это я: между ребёнком и его поведением был знак равенства. Да и в голову им элементарно не приходило, что можно любить как-то иначе.

Эта модель передавалась поколениями. Они получили идеального ребёнка, вся идеальность которого базировалась на том, что все усилия были направлены на одно – получение любви.

Только сейчас, будучи уже взрослой тридцатипятилетней тётенькой, я осознала, как “искалечила” меня эта любовь. Обычная, стандартная, обусловленная любовь.

В возрасте 7 лет, когда мама ждала мою сестру, я мечтала о том, что вот будет у меня сестра, я буду для неё самой главной. Она будет меня любить больше всех. Вот это “любить больше всех” преследовало меня долгие годы: я билась над тем, что родители не любят меня больше всех. Вопрос всей юности: почему вы любите сестру больше, чем меня? Ведь я, в отличие от неё, “спортсменка, комсомолка”, я идеальна, я вся как вы хотите! Отец отвечал честно и просто: я не такая, как они, а сестра похожа на них и им понятна.

Я не могла дружить, если я не была единственной подругой, даже свекровь меня должна была любить больше второй невестки. Что уж говорить о таких мелочах, как погоня за “любовью” начальства и коллег – зеркало всех их мнений.

Все аспекты жизни подчинялись одному – мне было нужно, чтобы меня любили. Всеми способами, от всех людей, я пыталась заполнить этот бочонок “любви и принятия”. Но не выходило.

Ведь, если у тебя в детстве не было велосипеда, ты вырос и купил себе Бентли, велосипеда у тебя всё равно не было…

Когда родилась моя старшая, и я посадила с ней маму, чтобы самой работать, я устраивала истерики от ревности, что вот, наконец, тот, кто должен меня любить больше всех, а она предпочитает с бабушкой за руку идти. В тридцать лет меня трясло, а я не понимала почему. Теперь понимаю.

Вот такая длинная предыстория.





©Monika Koclajda

Сейчас у меня две дочери. Сложная старшая, которую мне (па-ба-ба-бам!) тяжело принять и безусловно любить. Она не такая, как я. И это чувство вины и ужас, что я творю с ней то же, от чего страдаю сама. И все мои сложности с ней упираются именно в это – в трудность принятия.

И младшая… Я не знаю, как это описать… Любить её – это как дышать. Легко. Безусловно. В каждый момент. Всё её существо. Хоть спящую, хоть в истерике. И принимать её. Это так просто. Это наслаждение.

А всё почему? А потому, что младшая, в отличие от старшей, эмпатична. Она чувствует меня и моё настроение. Она ласкова и контактна. Она не гиперактивна. Она любит меня. Больше всех. И это очевидно. Она заполняет мой внутренний горшок. Я как вампир: присосалась к ней.

Я люблю её за то, что она любит меня. По-моему, так быть не должно.
И я хочу третьего, чтобы и к нему присосаться…

И ещё хотела сказать о последствиях наказания игнорированием. Буквально недавно поняла. Я человек спокойный. Но я взрываюсь мгновенно, яростно и плохо контролируемо. Когда? Когда меня не слышат. Моих просьб. Моих рамок. Моих указаний. Всё то, что в детстве при игнорировании забивалось внутрь, прорывается.

 

Также интересно: Что вы увидите, оглянувшись назад? 

 Уважение к ребенку

 

Этот текст из разряда психотерапевтических – высказаться. Может, уляжется что в голове, потому что становится боязно от того, как моё родительское поведение может аукнуться.опубликовано 

© Анастасия

 



Источник: alpha-parenting.ru/2017/01/19/hochu-vyiskazatsya-o-bezuslovnoy-lyubvi-i-prinyatii-rebyonka/