Айседора Дункан: как великая танцовщица изменила мир и почему её убил собственный шарф

Сентябрь 1927 года. Ницца. Тёплый вечер на Английской набережной. В открытом спортивном «Амилькаре» сидит грузная, но всё ещё величественная женщина. На её шее — длинный шёлковый шарф красного цвета, расписанный жёлтыми птицами. Она машет рукой провожающим. По легенде, её последними словами были: «Прощайте, друзья! Я иду к славе».

Водитель выжимает сцепление. Машина резко дёргается вперёд. И всё.

Конец.

Тяжёлый шёлк намотался на спицы заднего колеса. Рывок был такой силы, что шея сломалась мгновенно, а тело выбросило на булыжную мостовую. Айседора Дункан погибла. Нелепо. Страшно. Слишком театрально даже для её до краев наполненной драмой жизни.

Босиком по битому стеклу традиций

Вам когда-нибудь приходилось носить обувь, которая деформирует кости? Классический балет конца девятнадцатого века был именно таким — безупречно красивым снаружи и физически мучительным внутри. Жёсткие корсеты, перекрывающие дыхание. Пуанты, стирающие пальцы в кровавое месиво. Строго заученные, механические движения. Шаг вправо, шаг влево — расстрел от балетных критиков.

Айседора ненавидела всё это. Она называла пуанты ортопедическими инструментами пыток.

Она хотела танцевать так, как дышит человек. Как гнутся деревья на ветру. Как накатывают волны на берег Тихого океана, рядом с которым она выросла в Сан-Франциско. И она сбросила обувь. В буквальном смысле. Вышла на сцену босиком, облачённая лишь в лёгкую, полупрозрачную греческую тунику. Без трико. Без декораций.

Публика сначала замерла от возмущения — это граничило с непристойностью. А потом взорвалась овациями. Айседора не просто танцевала. Она проживала на сцене каждую ноту. Её танец был импровизацией, чистой эмоцией, вырвавшейся из клетки викторианской морали. Так родилось то, что мы сегодня называем модерном.

Проклятие моторов и темная вода Сены

Мы помним её смерть из-за кинематографичности момента с шарфом. Но правда в том, что автомобили стали её личным проклятием задолго до того вечера в Ницце.

Париж. Апрель 1913 года. Айседора на пике славы. У неё двое прекрасных детей — семилетняя Дердри и трёхлетний Патрик. В тот дождливый день они ехали с няней в автомобиле. Двигатель внезапно заглох на набережной. Водитель вышел, чтобы завести машину заводной рукояткой, но забыл поставить её на ручной тормоз.

Тяжёлая машина покатилась под уклон. Прямо в холодные, мутные воды Сены.

Дети и няня захлебнулись. Как мать переживает такое? Честно говоря, никак. Она не пережила. Та Айседора, которая танцевала весну и радость, умерла на берегу реки вместе с ними. Осталась оболочка. Женщина, которая продолжала двигаться, потому что только в танце боль становилась хоть немного терпимой.

Хулиган и Богиня

А потом была Россия. Голодная, холодная, послереволюционная Москва 1921 года. Советское правительство пригласило её открыть школу танцев. Она согласилась, надеясь найти новый, свободный мир. Вместо этого она нашла Сергея Есенина.

Ему двадцать шесть. Ей сорок четыре. Он — золотоволосый крестьянский поэт-скандалист. Она — мировая звезда, уставшая от жизни. Это была катастрофа с первой секунды. Они не говорили на языках друг друга. Совсем. Он знал по-английски пару ругательств, она по-русски — слова «золотая голова» и «любовь».

Но слова им были не нужны. Их роман состоял из разбитых зеркал в европейских гостиницах, пьяных драк, публичных скандалов и отчаянной, больной нежности. Есенин ревновал её к славе. За границей он был лишь «мужем великой Дункан», что сводило его с ума. Он бил её, уходил, возвращался, валялся в ногах. Она всё прощала. Может быть, в его разрушительной энергии она видела ту же стихию, которую всю жизнь пыталась выразить в танце.

Брак продержался недолго. Есенин вернулся в Россию, навстречу своей петле в «Англетере». Айседора осталась в Европе. Ещё более одинокая. Ещё более опустошённая.

Последний танец

В последние годы жизни она сильно изменилась. Располнела. Много пила. Деньги, которые она когда-то зарабатывала тысячами, утекали сквозь пальцы — она раздавала их друзьям, тратила на содержание своих учениц, которых удочерила. Кредиторы шли по пятам.

Журналисты безжалостно писали о её увядании. Но знаете, что происходило, когда она выходила на сцену? Тяжеловесная, уставшая женщина с опухшим лицом исчезала. Стоило зазвучать Шопену или Бетховену, как её тело вспоминало язык богов. Зрители плакали. В её движениях больше не было легкомыслия юности — там была тяжесть всей пережитой боли, глубина потерь и невероятная, непокорённая сила духа.

Тот самый роковой шарф подарила ей подруга, Мэри Дести. Айседора обожала такие вещи — длинные, струящиеся, эффектные. Они были продолжением её танца. Продолжением её самой.

Ирония судьбы в том, что её убило то, что она любила больше всего. Автомобили — символ скорости и современности. И струящийся шёлк — символ её искусства и свободы. Айседора Дункан не умела жить наполовину. Она любила на разрыв, танцевала до обморока и ушла так громко, что эхо от визга тормозов того «Амилькара» звучит уже почти сто лет.