Олег Янковский глазами Александра Збруева: человек-загадка

Есть люди, которых друзья знают десятилетиями — и всё равно не могут сказать, что разгадали их до конца. Олег Янковский, судя по воспоминаниям Александра Збруева, был именно таким. Он мог смеяться рядом, ездить с товарищами через полстраны, выступать вместе с ними по два раза в день, переживать общие неприятности. И при этом оставлял вокруг себя незримую черту, за которую почти никого не пускал.

Человек, который оставлял дверь приоткрытой — но не приглашал войти

Збруев вспоминал довольно любопытную деталь: среди театральных знакомых он не знал никого, кто бы бывал дома у Янковского. Олег мог легко бросить: «Заходи». Но звучало это так, что собеседник почему-то сразу понимал — буквально воспринимать предложение не следует.

Странная вещь. Формально человек открыт, приветлив, ничего от вас не скрывает. А приблизиться всё равно не получается.

Возможно, именно эта дистанция и создавала ту самую загадку Янковского, о которой говорил Збруев. Не холодность и не высокомерие — по крайней мере, в воспоминании речь не об этом. Скорее умение сохранять какое-то внутреннее пространство только для себя.

При этом одиночкой Янковский явно не был. Со Збруевым и Александром Абдуловым он сблизился настолько, что актёры вместе ездили по огромной стране с творческими встречами. География получилась такая, что сегодня её проще представить на карте, чем перечислить вслух: Воркута, Магадан, Владивосток, Камчатка, Кушка, Алма-Ата.

Трое артистов, самолёты, поезда и деньги за выступления

За красивой легендой о знаменитых артистах обычно теряется довольно прозаическая сторона профессии. Люди ехали через тысячи километров не только ради аплодисментов. Они зарабатывали.

Иногда график был почти издевательским: выступление утром, выступление вечером, потом снова утром и снова вечером. Збруев вспоминал, что они страшно уставали, но параллельно мысленно подсчитывали будущий заработок. В этом есть что-то очень земное. На сцене — любимые всей страной артисты. За кулисами — трое измученных мужиков, которые пытаются понять, сколько им в итоге заплатят.

Однажды выяснилось, что считать было нечего.

Перед отъездом к ним пришёл человек и принёс билеты на самолёт. Янковский сразу спросил про деньги. Ответ оказался коротким: человеку поручили передать только билеты, о гонорарах он ничего не знает.

И всё. Несколько дней тяжёлой работы фактически растворились в воздухе.

В другой поездке судьба словно решила пошутить наоборот. На этот раз деньги актёрам выплатили, зато подвёл транспорт. Им обещали военный самолёт, поскольку обычного гражданского аэропорта рядом не было. Самолёта не оказалось.

Поезд, который пришлось откапывать из снега

Пришлось добираться поездом. Но и тут всё пошло не по плану.

Когда артисты добрались до станции, рельсов почти не было видно. Вокруг лежал снег, а из сугробов торчала лишь часть состава. Поезд пришлось расчищать. Разумеется, отправился он с большим опозданием.

Для обычного пассажира это означало бы испорченный день. Для Янковского, Збруева и Абдулова ситуация была хуже: на следующий день в Москве шёл спектакль, где должны были играть все трое.

Они понимали, что могут не успеть.

Збруев особенно запомнил Янковского. Тот всю дорогу сидел с посеревшим от переживаний лицом. Не из-за потерянных денег, не из-за холода, не из-за утомительной дороги. Он боялся опоздать на спектакль.

Уже перед Москвой произошло почти комичное и одновременно очень человеческое действо. Трое известных артистов взяли сумки и пошли через вагоны ближе к голове поезда. Хотели выиграть хотя бы несколько минут после прибытия.

Несколько минут ничего не решили.

Они опоздали. В спектакле их заменили.

Для Янковского быть заменённым было почти невыносимо

Сам Збруев замечает: замена неприятна любому артисту. Но Янковский переживал её особенно тяжело.

И здесь проявляется ещё одна его черта. Пожалуй, не самая удобная для красивого памятного портрета — зато живая.

Янковский любил успех.

Не относился к нему с демонстративным равнодушием, не изображал человека, которому совершенно всё равно, узнают его на улице или нет. Ему нравилось быть заметным. Нравилось хорошо выглядеть. Нравилось фотографироваться у лучших мастеров. По словам Збруева, после переезда в Москву Янковский охотно надевал красивый костюм и хотел, чтобы снимал его непременно первоклассный портретист.

Можно назвать это тщеславием. И, наверное, доля тщеславия здесь действительно была. Но одним тщеславием такая история не объясняется.

Если человеку просто нужны аплодисменты, он переживает из-за отсутствия аплодисментов. Янковский же серел лицом в поезде из-за того, что спектакль состоится без него.

Это уже другое.

Ему было мало быть известным. Хотелось быть нужным именно там, где он должен находиться. На сцене. В роли. В тот самый вечер.

«Быть первым» — опасное и мощное топливо

В воспоминании Збруева звучит почти формула Янковского: во всём первый, а ещё лучше — незаменимый.

Со стороны подобное стремление легко осудить. Зачем человеку, который уже получил признание, снова что-то доказывать? Почему нельзя расслабиться?

Но, кажется, здесь и находится один из ответов на вопрос, почему некоторые артисты становятся большими. Они очень плохо умеют расслабляться там, где другой уже сказал бы себе: «Ну всё, достаточно».

У этого качества есть цена. Человек болезненнее воспринимает поражения, замены, неудачные роли, чужой успех. Возможно, даже простое опоздание превращается для него во внутреннюю катастрофу.

Зато то же самое напряжение толкает его снова выходить на сцену и требовать от себя большего.

Парадокс Янковского

Из нескольких рассказанных Збруевым эпизодов складывается человек довольно противоречивый.

Закрытый — и постоянно находящийся среди людей.

Сдерживающий друзей на расстоянии — и способный колесить с ними по стране неделями.

Знаменитый — но считающий деньги после очередного выступления.

Любящий красивый костюм и хорошую фотографию — и одновременно измученный страхом опоздать на обычный рабочий спектакль.

Наверное, именно противоречия делают человеческий портрет настоящим. Иначе вместо человека получается памятник: несколько правильных эпитетов, бронзовый взгляд куда-то вдаль и аккуратно выбитые даты.

А Янковский в рассказе Збруева совсем не бронзовый.

Он сердится, когда его обманывают с деньгами. Устаёт. Спешит. Волнуется. Хочет выглядеть великолепно. Любит признание. Не хочет, чтобы его заменяли. И при всём этом оставляет вокруг собственной жизни небольшой закрытый круг, куда даже близкие коллеги не решаются войти без приглашения. Настоящего приглашения.

Загадка, которую, возможно, не нужно разгадывать

Иногда нам кажется, что дружба с человеком автоматически даёт право знать его полностью. Что близость обязана уничтожить все тайны.

Но, похоже, Янковский устроен был иначе.

Можно вместе мёрзнуть на северной станции. Можно считать гонорары, ругаться из-за самолёта, идти с сумками через весь поезд и переживать одно общее поражение. Можно дружить годами.

И всё равно какая-то дверь останется закрытой.

Збруев не пытается её взломать даже в воспоминаниях. И, пожалуй, благодаря этому рассказ звучит особенно тепло. Перед нами не попытка объяснить Янковского одной красивой фразой, а признание: я был рядом с этим человеком, многое видел — но до конца его так и не понял.

Возможно, именно так и выглядит уважение к чужой личности.

Оставить человеку его тайну.