Кого спасать первым в случае пожара, жену или ребенка

Поделиться



В одной из книг Сократа упоминается любопытный диалог. Он спрашивал своих учеников о том, кого бы они спасли первым в случае пожара в доме, своего ребенка или свою жену. Ответы были одинаковыми, все выбирали детей. А сам Сократ сказал, что выбрал бы жену, чем возмутил большинство присутствующих. Вот такие вопросы Сократа и сейчас волнуют нас. А кого бы выбрал ты?

Вопросы Сократа

Моя подруга, которая, кстати, и является большой любительницей Сократа, задала сей вопрос мужу. Ответ она получила неоригинальный. Однако муж, придя на работу, никак не мог выбросить из головы Сократа и его интерпретацию такого рода дилемм. Он опросил своих сотрудников, чем едва ли не создал огромный скандал.




Читать дальше →

За что Умберто Эко называет глупцами тех, кто постоянно фотографирует на телефон

Поделиться



«Повсюду искал я покоя и в одном лишь месте обрел его — в углу, с книгой», — слова итальянского писателя Умберто Эко. Знаменитый философ часто размышляет о современном мире. Он подмечает, что с появлением новых технологий люди с каждым днем становятся еще более оторванными от реальности. Каким видит цифровое поколение Умберто Эко — редакция «Сайт» расскажет в этой статье.




Читать дальше →

Проблема сознания в психологии и философии: кто управляет нашими мыслями?

Поделиться



Что бы вы ни думали, не факт, что это ваши мысли.

Английский учёный, философ и писатель Кит Франкиш рассказывает, как сегодня решается проблема сознания в психологии и философии, почему мы заблуждаемся относительно собственных убеждений и можем ли вообще нести ответственность за свои решения, если наши представления о собственных мыслях и поступках являются продуктом самоинтерпретации и часто ошибочны.





Как вы думаете, расовые стереотипы являются ложными? Вы уверены? Я не спрашиваю, действительно ли стереотипы являются ложными, я спрашиваю, уверены вы или нет в том, что вы уверены. Этот вопрос может показаться странным. Мы все знаем, что мы думаем, не так ли?

Большинство философов, занимающихся проблемой сознания, согласятся, считая, что у нас есть привилегированный доступ к нашим собственным мыслям, которые в значительной степени застрахованы от ошибок. Некоторые утверждают, что у нас есть «внутреннее чувство», которое контролирует сознание так же, как внешние чувства контролируют мир. Однако бывают и исключения.

Философ-бихевиорист середины 20-го века Гилберт Райл считал, что мы узнаем о нашем собственном сознании не из нашего внутреннего чувства, а наблюдая за своим собственным поведением – и что наши друзья могли бы знать наше сознание лучше, чем мы сами (отсюда шутка: два бихевиориста только что занимались сексом; после этого один поворачивается к другому и говорит: «Вам было очень хорошо, дорогой. А как мне?»). 

И современный философ Питер Каррутерс предлагает аналогичную точку зрения (хотя на других основаниях), утверждая, что наши представления о собственных мыслях и решениях являются продуктом самоинтерпретации и часто ошибочны.

Свидетельство тому можно найти в экспериментальных работах по социальной психологии.

Хорошо известно, что люди иногда думают, что у них есть убеждения, которых у них на самом деле нет.

Например, если предлагается выбор между несколькими одинаковыми элементами, люди, как правило, выбирают тот, что справа. Но когда человека спрашивают, почему он выбрал это, он начинает выдумывать причины, утверждая, что, как ему показалось, у этого предмета был приятнее цвет или он был лучшего качества.

Точно так же, если человек выполняет действие в ответ на предшествующее (а теперь забытое) внушение, он будет сочинять причину его выполнения.

Создаётся впечатление, что субъекты участвуют в бессознательной самоинтерпретации. У них нет реального объяснения своих действий (выбора правой стороны, внушения), поэтому они выводят некую вероятную причину и приписывают это себе. Они не знают, что занимаются интерпетацией, однако объясняют своё поведение, как если бы они действительно осознавали его причины.

Другие исследования подтверждают это объяснение. Например, если люди проинструктированы кивать головами во время прослушивания записи (как им сказали, чтобы протестировать наушники), они выражают больше согласия с тем, что они слышат, чем если бы их попросили трясти головами из стороны в сторону. И если от них требуют выбрать один из двух предметов, которые они ранее оценивали как в равной степени желаемые, впоследствии они говорят, что они предпочитают именно тот, что они выбрали. Опять же, по-видимому, они подсознательно интерпретируют свое собственное поведение, принимая своё кивание за индикатор согласия и свой выбор за выявленное предпочтение.

Основываясь на таких доказательствах, Каррузерс приводит весомые доводы в пользу интерпретационной точки зрения на самосознание, изложенной в его книге «Помутнение сознания» (2011). Всё начинается с утверждения, что люди (и другие приматы) имеют специальную психическую подсистему для понимания мыслей других людей, которая, основываясь на наблюдениях за поведением людей, быстро и бессознательно порождает знания о том, что другие думают и чувствуют (данные для такой «считывающей сознание» системы имеют различные источники, в том числе скорость, с которой младенцы развивают понимание людей вокруг них).

Каррузерс утверждает, что эта же система отвечает за знания о нашем собственном сознании. Люди не разрабатывают вторую, «считывающую сознание» систему, глядящую внутрь (внутреннее чувство); скорее, они развивают самопознание, направляя систему, смотрящую наружу, на себя. И так как система направлена вовне, она имеет доступ только к сенсорным каналам и должна делать свои выводы, основываясь исключительно на них.

Причина, по которой мы знаем наши собственные мысли лучше, чем мысли других, заключается лишь в том, что у нас больше сенсорных данных, которые мы можем использовать, — не только восприятие собственной речи и поведения, но и наши эмоциональные реакции, телесные чувства (боль, положение конечностей и т.д.), а также богатое разнообразие ментальных образов, в том числе устойчивый поток внутренней речи (существуют убедительные доказательства того, что ментальные образы подключают те же механизмы мозга, что и восприятие, и обрабатываются, подобно ему). Каррузерс называет это Теорией интерпретирующего сенсорного доступа (Interpretive Sensory-Access (ISA) theory; ISA), и он уверенно приводит огромный массив экспериментальных доказательств в её поддержку.

Теория ISA имеет несколько поразительных последствий. Одним из них является то, что (с некоторыми исключениями) у нас нет сознательных мыслей и мы не принимаем сознательные решения. Ибо, если бы они были, мы знали бы о них непосредственно, а не в результате интерпретации. Сознательные события, которые мы испытываем, являются разновидностями сенсорных состояний, и то, что мы принимаем за сознательные мысли и решения, на самом деле является чувственными образами — в частности, эпизодами внутренней речи. Эти образы могут выражать мысли, но они нуждаются в интерпретации.

Другое следствие состоит в том, что мы можем искренне заблуждаться по поводу наших собственных убеждений. Вернёмся к моему вопросу о расовых стереотипах. Я думаю, вы сказали, что, по вашему мнению, они являются ложными. Но если теория ISA является верной, вы не можете быть уверены, что вы думаете именно так. Исследования показывают, что люди, которые искренне говорят, что расовые стереотипы являются ложными, часто продолжают вести себя так, как будто они являются истинными, когда не обращают внимания на то, что они делают. Такое поведение обычно характеризуется как проявление скрытой склонности, которая находится в противоречии с явными убеждениями человека.

Но теория ISA предлагает более простое объяснение. Люди думают, что стереотипы являются истинными, но также уверены, что признавать это неприемлемо, поэтому и говорят об их ложности. Более того, во внутренней речи они говорят это и себе и ошибочно интерпретируют это как своё убеждение. Они являются лицемерами, но не сознательными лицемерами. Может быть, мы все являемся таковыми.

Если все наши мысли и решения бессознательны, как предполагает теория ISA, то моральным философам предстоит проделать немало работы. Ибо мы склонны думать, что люди не могут нести ответственность за свою бессознательную позицию. Принятие теории ISA не может означать отказ от ответственности, но это будет означать радикальное переосмысление этого понятия.опубликовано

 

По материалам: «Whatever you think, you don’t necessarily know your own mind»/Aeon

 

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: monocler.ru/problema-samointerpretatsii/

Эрих Фромм: 20 цитат великого о вопросах, тревожащих человека.

Поделиться



Эрих Фромм — великий мыслитель, выдающийся психолог и философ, чьи высказывания помогают найти ответ на самые важные вопросы, тревожащие человечество. Мало найдется психологов, чьи идеи пользовались бы такой популярностью во всём мире. И этому есть объяснение — убедись сам!

Редакция «Сайт» делится с тобой мудрыми цитатами гениального философа, которые трогают до глубины души, раскрывают человеческую природу, смысл существования и показывают место человека в мире.




Читать дальше →

Григорий Померанц: Душа, которая сбылась

Поделиться



Одну из его статей, отпечатанную под копирку на папиросной бумаге, как это делалось тогда в Самиздате, мне удалось прочитать еще в Москве. Следить же всерьез за его творчеством стало возможным лишь после эмиграции в Америку в 1981 году. Я читал статьи Померанца в эмигрантских журналах «Континент» и «Синтаксис», буквально набросился на сборник его эссе, напечатанный в 1972 году во Франкфурте. Помню с какой радостью я купил в магазине Виктора Камкина — увы, уже давно прекратившем существование, — номер «независимого частного» журнала «Русское Богатство», издававшегося с перерывами, начиная с 1876 года. Сейчас этот номер (№2 за 1994 год), целиком посвященный Григорию Померанцу, наверное, библиографическая редкость.





Он открывается автобиографической повестью «На птичьих правах».

Вот первая фраза, поясняющая смысл заглавия: «Я внештатный профессор, эссеист, писатель — в социальной структуре никто». И в самом деле, Померанцу каким-то образом удалось прожить полвека при советской власти «свободным художником»-отщепенцем, не считаясь с общепринятыми жесткими советскими нормами. Удалось, не кривя душой, писать только то, что хотел.

Ему, понятно, всюду отказывали, но к отказам он относился философски: «… Неудачи перестали меня унижать. А потом оказалось, что неудачи — что-то вроде вод Стикса, в которые Фетида окунула своего сына. (Имеется в виду мать Ахиллеса, она окунала сына в священные воды, держа за пятку, ставшую его единственным уязвимым местом — «ахиллесовой пятой» — А.М.) В этом (во внутреннем настрое) все дело, а не в везеньи или невезеньи».

Его нисколько не оскорбляло презрительно-тупое высокомерие советских чиновников. Он, например, с юмором описывает, как один раз решил достать путевку в Коктебель, в дом творчества писателей, на том основании, что жена его числилась в группкоме литераторов. Вот только при подаче заявления выяснилось, что он забыл принести бумажку о состоянии здоровья. «У нас писатели (с ударением) приносят справки от лечащего врача!», — отшили его, имея в виду «настоящих» писателей, то есть членов Союза советских писателей, а не какого-то там группкома. Глядя из нашего времени, можно смело сказать, что горы «идеологически выдержанных» писаний тысяч членов ССП не стоят и одной статьи Померанца.

В России его начали печатать только в эпоху Перестройки, когда автору перевалило за 70 (!), хотя во многих странах к тому времени его уже давно считали одним из крупнейших мыслителей современности.





Именно мыслителей — Померанц предпочитает это собирательное понятие термину «философ». Заметим к слову, что, помимо философии, его труды затрагивают многие другие гуманитарные науки: историю, культурологию, этнографию, социологию, лингвистику и теологию. Он много писал о поэтах-символистах начала ХХ века, чьим символом веры была жизнь яркая, экзотическая, изобилующая опасностями, прожить которую считалось так же важно, как преуспеть в творчестве. В этом смысле биографии Померанца позавидовал бы любой символист, по ней можно создать увлекательный роман или художественный фильм.

Жизнь без страха

Вот один лишь эпизод из его жизни, который просто просится на экран. Померанц попал в Гулаг уже после войны, пройденной им сперва солдатом, потом офицером, от Сталинграда до Берлина. Наплыв: нового зэка ведут в баню, где он сталкивается с бандитом, по лагерному сленгу, «ссученным», которого начальство за стукачество и физическую силу сделало надсмотрщиком в карантинном бараке. Речь его изобиловала грубейшим матом, к которому сам он так привык, что никак не ожидал услышать вежливую просьбу прекратить ругань. И от кого — от какого-то хилого интеллигента по фамилии Померанц, произнести-то которую у него бы язык не повернулся. Можете представить себе выражение на его зверском лице, когда он схватил табурет, чтобы расквасить физиономию наглеца. К тому же в голом виде Григорий Соломонович выглядел перед ним, что тощий цыпленок перед матерым медведем. Несколько секунд ссученный держал над головой табурет, а Григорий Соломонович, даже не пытаясь загородиться от удара, спокойно смотрел ему прямо в глаза. Этого взгляда уркаган не вынес — он бросил в сторону табурет и выскочил из бани, намеренно ударившись о притолоку.

Почему он не убил Померанца? Наверное, потому же, почему пушкинский Сильвио в повести «Выстрел» не мог убить графа — тот во время дуэли равнодушно ел из фуражки черешни, сплевывая косточки, и не обнаруживал ни тени страха. Бандит, возможно, впервые увидел зэка, абсолютно его не боявшегося.

А Померанц и в самом деле не знал чувства страха, избавленный от него еще на войне, в жесточайшей бомбежке под Сталинградом.

Фашистские бомбардировщики «хейнкели» летели, к счастью, на большой высоте, им и дела не было до застигнутого в открытом поле сиротливого солдатика, который не успел добежать до своих окопов, но бомбы падали вокруг него без конца с душераздирающим свистом и грохотом. Юноша, в ту пору двадцати лет с небольшим, дрожал от страха, умоляя: «Мама, спаси меня!»

Внезапно он вспомнил мысль, впервые озарившую его за несколько лет до войны: «если бесконечность — это, по определению, бездна, то меня нет, а если я есть, то значит, нет бездны».

Обдумывая эту внезапно всплывшую в уме метафизическую сентенцию, он пришел к выводу, что раз его не испугала бездна пространства и времени, то нечего ему страшиться и «хейнкелей». Самовнушение сработало, и всего несколько мгновений спустя он почувствовал, как страх пропадает, уходит.И с того памятного дня Григорий Померанц уже не боялся никого и ничего — как видно, у мыслителя, если он подлинный, душа не приемлет унижения страхом.

В начале тридцатых годов, написав школьное сочинение на трафаретную тему «Кем я хочу быть?», Григорий буквально ошарашил учителя по литературе. Вместо того, чтобы, стремиться стать летчиком, стахановцем или полярником, как это желали себе его одноклассники, он вывел в тетради: «Хочу быть самим собой». К счастью, его не выгнали за это из школы, но наверняка «взяли на заметку», как тогда говорилось. А ведь он написал сущую правду: зачем же желать стать кем-то другим человеку, осознавшему, что Бог дал ему незаурядные таланты и воображение. Раз поняв это еще в школьном возрасте, Григорий Померанц стремился развивать собственную индивидуальность.

Его статьи дали мне множество ответов на вопросы, занимавшие меня долгое время. Вот один пример.

Мы и я

В бытность мою корреспондентом Московского радио мне довелось проводить беседы за круглым столом с участием заранее отобранных отличников из специализированных советских школ «с обучением на английском языке» и юных англичан из частных школ, приезжавших в Москву как туристы. Монтируя их выступления для молодежной передачи, я обратил внимание на то, что англичане почти каждое второе предложение начинали словами типа «я думаю», «мое мнение», «лично я полагаю» и т. п. В то же время советские школьники на старте любого высказывания говорили: «мы все считаем», «мы думаем», «наше мнение».

В статье «В поисках свободы» Григорий Померанц как раз и пишет о «советском мы», называя его «прокрустовым ложем, в которое нас втискивали». Это был насажденный советской властью менталитет коллективизма, который, по его словам, «выкорчевывает с корнем личностное начало, когда “я — последняя буква алфавита”, любая инициатива наказуема, и все равны в своей безличности». Рассказывая о своей юности — а его очерки тем и сильны, что любую философскую мысль он как бы пропускает сквозь фильтр собственной жизни, — Померанц пишет:«Интуитивное чувство равновесия подсказывало, что нельзя всё время жить сознанием «мы», «мы», «мы». Что целостность личности требует иногда упора на «я», на свое мнение, на свой нестандартный поступок». Идея, казалось бы, простая, но не тут-то было: у Померанца все идеи словно сотканы из противоречий: «Против прокрустова «мы» я не мог не бунтовать и уперся в противоположность, в пустые провалы абстрактного «я» (оторванного от «мы» и «я»)».

Его вывела из этого тупика война. Как и все солдаты, он мечтал о победе, и тогда-то обрел то, что он называет «фронтовое мы». А в Гулаге наш философ вполне удовлетворился «антисоветским мы», обретенным в «сократовских» разговорах с такими же, как он, интеллигентными зэками. На прогулках по территории лагеря в свободное от работы время они обсуждали их общую несовместимость с советской действительностью. И только через многие годы, переживши смерть любимой женщины, а потом вновь влюбившись в свою будущую жену, Григорий Соломонович пришел к мысли, что «есть какое-то Я-Ты-Мы любви (в самом широком понимании слова «любовь»), которое умнее, глубже каждого из нас и сливается с Божьей любовью. Я чувствую «Я», «Ты», «Мы» не отдельными предметами, а разными углами одного Целого. «Я» неповторимо, неотделимо от меня, я есть Я, и в то же время Я тоскует по своему Ты, по своему Мы, пока не найдет их, и находит самого себя в диалоге с ними...»





Жена Зинаида Миркина

Учась в аспирантуре Нью-Йоркского университета (NYU), я написал статью по лингвистике, в которой обращал внимание на то, как отражался советский менталитет в языке. Например, я отмечал, насколько английский язык «агрессивен» в своей грамматике: в каждом предложении, за редкими исключениями, легко выявить деятеля, осуществляющего действие. А вот русский язык изобилует безличными фразами. Вы можете сказать «его пришили», или «с ним порешили разделаться», или типично советское, «вас не поймут», а кто убил, кто порешил, кто не поймет — не суть важно, то есть, деятель зачастую не ясен, что придает многим высказываниям своего рода мистический характер.

Другими словами, в русском языке важнее действие, с вами происходящее, нежели инициирующее его лицо. Между прочим, только по-русски может вполне естественно бытовать знаменитая гоголевская реплика: «Мне сегодня хорошо врется» — на других европейских языках слово «врать» в качестве возвратного, непереходного глагола не употребляется.

Подтверждение и объяснение своей мысли я нашел в статье Померанца «В поисках свободы». Он также там поминает пассивные русские конструкции, в том числе самые обыденные, такие как «меня зовут», в отличие от «я зовусь», как это принято в западноевропейских языках, и рассматривает этот феномен в связи с проблемой прав человека. Cо времен крепостного права русские крестьяне говорили: «мы псковские», «мы новгородские», как бы подчеркивая свою принадлежность к Пскову, Новгороду и. т. д., а европеец или американец сказал бы «я — псковитянин», или «я — новгородец». По аналогии Померанц рассматривает едва ли не самое важное слово — «русский». Он пишет: «этноним «русский» — такое же имя прилагательное, обозначение принадлежности Руси. Все прочие этнонимы — даже пренебрежительные, бранные — имена существительные. Только русский себя определяет принадлежностью великой империи, со смирением — и гордостью. Ибо границы империи никогда не могут быть окончательно установлены, они расползаются бесконечно; практически до тех пор, пока империя, захватив слишком много, не начинает разваливаться».

Бессребреник Григорий Померанц

В России гениальные люди обретали славу либо после ранней смерти, либо в конце продолжительной жизни. Корней Иванович Чуковский, которого мне посчастливилось интервьюировать, так и высказался: «В России надо жить долго. Тогда что-нибудь получается».

В 90-е годы когда Григория Соломоновича стали, наконец, выпускать на международные научные конференции, он посетил многие страны Европы и Азии.А когда ему исполнилось 90 лет, он сделался знаменит и «в своем отечестве»: о нем был снят документальный фильм, его интервьюировали по телевидению уже как члена Академии гуманитарных наук. Тогда же многие россияне узнали, что среди них живет не только великий математик и бессребреник Григорий Перельман, но и другой Григорий, великий мыслитель Померанц, тоже еврей и тоже бессребреник. Ведь он, кто легко мог бы сделаться профессором любого престижного западного университета, предпочел остаться в России, ибо там, в уединении, в созерцании природы сумел найти себя. Ему чужды почести и деньги. А любоваться природой, слушать музыку, читать любимых поэтов, многие стихи которых он помнит наизусть, можно где угодно. Я попросил известногопоэта, Ларису Миллер, которую связывает с семьей Померанца теплая многолетняя дружба, поделиться тем, что прежде всего приходит ей на ум при упоминании имени этого мыслителя, и она ответила: «Сочетание страстности и тишины».

В преклонном возрасте — в марте 2013 года Григорию Соломоновичу исполнилось бы 95 лет — он писал так же ярко, как и в молодости, и так же живо излагал свои истории прекрасным языком, полным ярких метафор и ассоциаций, без единой запинки. Чтобы убедиться в этом, посмотрите телевизионные передачи о нем и о его жене в YouTube, а также его «журнальный зал» в Гугле, где вы найдете десятки статей, причем, многие из них были им написаны в последние пять-десять лет.

Счастье по Померанцу

Статьи эти затрагиваюткардинальные для всех нас понятия: любовь, вера, свобода, счастье. Остановимся на последнем, ибо, наверное, нет человека, который не стремился бы к счастью, это стремление даже зафиксировано в Декларации независимости. В статье «Подлинное и призрачное счастье» Померанц приводит интереснейшие высказывания философов, писателей и поэтов об этом чувстве. Он рассматривает счастье на примерах известных литературных героев, отмечает различные оттенки счастья у одного и того же героя, в частности, у Фауста Гёте. Так же, как и в статье о свободе, Померанц обращается к лингвистике в поисках глубинного смысла, заложенного в самом слове: «со-счастье, собор всех частей, целостность бытия. В противоположность у-части, затиснутости в какую-то часть жизни, как в каземат». Но, пожалуй, самое интересное в этой статье — это его личные ощущения счастья. По его свидетельству, он иногда испытывал это чувство в непредвиденных обстоятельствах:

«Самое общее во всех случаях счастья, которое я пережил, — это, кажется, творческое состояние. Оно впервые пришло ко мне лет в двенадцать, за курсовой работой о Достоевском. (Впоследствии Померанц посвятил творчеству любимого писателя книгу «Открытость бездне» и множество статей — А.М).

Оно, по-моему, приходило и на фронте как чувство полета над страхом. По большей части, поразительная ясность мысли, связанная с чувством такого полета, не находила в себе внешнего выражения, но один раз я несколько часов руководил боем и делал это толково, хотя совершенно не учился тактике. Я думаю, что можно назвать творческим состоянием и любовь… Без вдохновения, без творческого состояния музыка любви не напишется, как не напишется симфония».

В другой автобиографической статье Померанц резюмирует те же мысли по-иному: «Счастье — не кошелек на дороге. Оно открывается изнутри, и чтобы оно открылось, нужно было все прошлое, все неудачи, в которых сбывалась душа».

К сожалению, чаще всего люди испытывают не подлинное счастье, а призрачное, скоро преходящее, не заслуженное, иначе говоря, — находят тот самый «кошелек на дороге». Это могут быть экстазы, вызванные наркотиками, алкоголем, сексом, подобные «случайной вспышке, оставляющей только тоску по новым вспышкам». И то, что мы называем «сладкой жизнью» оборачивается иллюзией, убивающей возможность настоящего счастья. Резюмируя эти мысли, Померанц выводит постулаты, звучащие как напутствия читателям. Вот некоторые из них:

«Счастье творчества — в самом творчестве, даже без признания, без успеха. Счастье любви — в самой любви, даже без взаимности. Способность к этому — часть той тайны, которой обмениваются любящие. Счастье любви, счастье творчества, победы над препятствиями — не кайф, а путь, сквозь боль и труд, как счастье матери».

Очень трудно в нескольких словах описать основные темы многогранного творческого наследия Померанца. В какой-то степени это удалось академику Андрею Сахарову. В своих воспоминаниях, говоря о диссидентском семинаре, собиравшемся на квартире физика Валентина Турчина в 70-е годы, он отмечает:

«Наиболее интересными и глубокими были доклады Григория Померанца – я впервые его тогда узнал и был глубоко потрясен его эрудицией, широтой взглядов и “академичностью” в лучшем смысле этого слова. Основные концепции Померанца: исключительная ценность культуры, созданной взаимодействием усилий всех наций Востока и Запада на протяжении тысячелетий, необходимость терпимости, компромисса и широты мысли, нищета и убогость диктатуры и тоталитаризма, их историческая бесплодность, убогость и бесплодность узкого национализма, почвенности».

Прочтите любую статью Померанца, и вы поймете, насколько мастерски и одновременно творчески свободно и остро своевременно она написана. Вы почувствуете исходящее от нее добро, желание помочь читателям в постижении важнейших ценностей. Самым ценным для этого глубоко религиозного человека являлась живая человеческая душа. В одном из своих произведений он назвал одного талантливого фотографа «анти-Чичиковым» в том смысле, что он стремился ловить не мертвые, а живые души.

Таким «ловцом живых душ» представляется мне и сам Григорий Померанц. Он умер 16 февраля 2013 года, не дожив одного месяца до 95 лет, вся сознательная часть которых протекла в подвижническом служении людям.опубликовано 

Автор: Азарий Мессерер

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: www.chayka.org/node/5329

«Парадокс кучи», или что нам делать с неопределённостью

Поделиться



Преподаватель логики в Оксфордском университете, философ Тимоти Уильямсон разбирает классический «парадокс кучи», попутно объясняя, чем нечеткая логика отличается от традиционной, как проблема неопределенности проявляется в нашей жизни и почему нам не дано знать всего.

 

Представьте кучу песка. Вы аккуратно убираете одну песчинку. Куча осталась на месте? Ответ очевиден: да. Удаление одной песчинки не приведет к тому, что куча перестанет существовать. Этот же принцип будет действовать, когда вы удалите ещё одну крупинку песка, а потом еще… после удаления каждой песчинки куча по-прежнему будет кучей в соответствии с этим принципом. Но количество песчинок в куче ограничено, так что в итоге ваша куча будет состоять из трех песчинок, затем — из двух песчинок, потом из одной и, наконец, в куче не будет ни единой крупинки.





Но это смешно. Что-то должно быть не так с этим принципом. В какой-то момент  удаление одной песчинки приводит к тому, что куча перестает существовать. Но это тоже кажется смешным. Как одна песчинка может вызвать такую разницу? Эта древняя головоломка носит название «парадокс кучи» (sorites paradox).

Не было бы никаких проблем, если бы у нас было понятное, точное определение слова «куча». Беда в том, что у нас нет такого определения. Значение слово «куча» является неясным. Нет четкой разницы между соединенными песчинками и песчинками, не образующими единства. По большому счету это не имеет значения. Мы достаточно хорошо справляемся, используя слово «куча» на основе случайных впечатлений. Но если местный совет призывает вас к ответственности за сброс кучи песка в общественном месте, а вы отрицаете, что это была куча, и вас заставляют заплатить большой штраф, то исход дела может зависеть от значения слова «куча».

Более важные правовые и нравственные вопросы также связаны с неопределенностью. Например, в процессе развития человека от зачатия до рождения и зрелости, когда появляется личность? В процессе смерти мозга, когда человек перестает существовать? Эти вопросы имеют важное значение для дозволенности медицинских вмешательств, таких как аборт и выключение жизнеобеспечения. Для того чтобы рассуждать о них должным образом, мы должны уметь правильно говорить о таких неопределенных словах, как «человек».

Вы можете найти аспекты неопределенности в большинстве слов английского или любого другого языка. Вслух или про себя мы рассуждаем в основном в неопределенных терминах. Такие рассуждения могут легко создавать парадоксы с неопределенностью предикатов, как в парадоксе с кучей. Вы можете стать бедными, потеряв один цент? Можно ли стать высоким, став выше на один миллиметр? Во-первых, эти парадоксы кажутся тривиальными словесными фокусами. Но чем более строго философы изучали их, тем глубже и сложнее они казались. Такие парадоксы вызывают сомнения относительно базовых логических принципов.

Традиционная логика основана на предположении, что каждое утверждение является либо истинным, либо ложным (но не оба). Это называется двузначностью (бивалентностью), и согласно ей есть только два значения истинности – истина и ложь (истинность и ложность).

Нечеткая логика — влиятельный альтернативный подход к логике неопределенности, отвергающий двузначность в пользу континуума степеней истинности и ложности – с совершенной истиной на одном конце и абсолютной фальшью на другом. В середине то или иное утверждение может быть одновременно наполовину правдой и наполовину ложью. С этой точки зрения, по мере того, как вы удаляете одну песчинку за другой, утверждение «Куча существует» шаг за шагом становится всё менее и менее истинным. Ни один шаг не переносит вас от совершенной истины к совершенной лжи.

Нечеткая логика отвергает некоторые основные принципы классической логики, на которые полагается стандартная математика. Например, традиционная логика говорит на каждом этапе: «Или есть куча, или её нет». Это пример общего принципа, который называется исключенная середина, или ложная дихотомия. 

Ложная дихотомия — ошибка в рассуждении (например, при принятии решения), заключающаяся в упущении иных возможностей, кроме некоторых двух рассматриваемых.



Нечеткая логика отвечает, что  утверждение «Куча существует» — это полуправда. И в этом случае утверждение «куча либо есть, либо её нет» — тоже правда только наполовину.

На первый взгляд, нечеткая логика может выглядеть естественным и элегантным решением проблемы неопределенности. Но когда вы имеете дело со следствиями, такой вывод становится менее убедительным. Чтобы понять, почему, представьте себе две кучи песка, точные дубликаты одна другой — одну справа, одну слева. Всякий раз, когда вы будете удалять одну песчинку из одной кучи, вы также будете удалять такую же песчинку из другой. На каждом этапе крупинки песка в правой и левой куче дают точные копии друг друга. Это очевидно: если есть куча справа, то также есть куча слева, и наоборот.

Теперь, в соответствии с нечеткой логикой, пока мы удаляем песчинки одну за другой, то рано или поздно мы достигнем точки, где утверждение «Справа есть куча» станет наполовину правдой, наполовину ложью. Так как то, что находится слева, дублирует то, что находится справа, утверждение «Слева есть куча» также будет наполовину правдой, наполовину ложью. Таким образом, правила нечеткой логики подразумевают, что комплексное утверждение «Есть куча справа, но нет кучи слева» также является наполовину правдой, наполовину ложью, а это значит, что мы в равной степени должны балансировать между тем, чтобы согласиться и отвергнуть это.

Но это абсурд. Мы должны полностью отвергнуть заявление, так как «Есть куча справа и нет кучи слева» предполагает, что есть разница между тем, что справа и что слева — но такой разницы нет; это ведь песчинки-дубликаты. Таким образом, нечеткая логика дает неверный результат. Он пропускает тонкость неопределенности.

Есть много других сложных предложений по пересмотру логики для согласования с неопределенностью. Мое личное мнение таково, что все они пытаются исправить что-то, что на самом деле не было сломано.

Стандартная логика с бивалентностью и исключенным средним хорошо проверена, проста и мощна. Неопределенность — это не проблема логики, это проблема знания. Утверждение может быть правдой — без вашего понимания того, что это правда. На самом деле есть стадия, когда у вас имеется куча, вы вытаскиваете из неё песчинку — и вот уже кучи нет. Беда в том, что у вас нет никакого способа распознавания этой стадии, момента, когда она наступает, так что вы не знаете, в какой именно момент это происходит.

 

Также интересно: Парадокс Ольберса: почему на ночном небе так мало звезд  

Парадокс ценности

 

Такое неопределенное слово, как «куча» используется настолько свободно, что любая попытка найти его точные границы не находит твердого и надежного основания, которое позволило бы идти дальше. Несмотря на то, что язык – это человеческий конструкт, это не делает его прозрачным для нас. Подобно детям, которых мы рожаем, значения, которые мы создаем, могут иметь секреты от нас.

К счастью, не все держится от нас в тайне. Часто мы знаем, что есть куча; часто мы знаем, что не одна. Иногда мы не знаем, есть она или нет. Но никто никогда не давал нам право знать все.опубликовано  

 

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: monocler.ru/paradoks-kuchi/

Философия здоровья Фридриха Ницше

Поделиться



Меня привлекает не столько система здоровья, сколько философско-физиологическое восприятие болезни и дискомфорта как условия роста личности, как точка опоры. Думаю, это может вдохновить многих на изменения, вы можете воспринять вашу болезнь как точку опоры, как бесценный опыт и путь преодоления.   Как писал сам Ницше, «мыслитель не может действовать иначе, как превращать свои физические состояния в интеллектуальнейшие формы — данный акт трансформации и является философией».   


«Культ страдания, великого страдания — разве не знаете вы, что только этот культ вел до сих пор человека ввысь», - когда Фридрих Ницше произносил эти слова, он определенно знал, о чем говорил. Великий мыслитель сам был обречен на физические и духовные муки всю свою жизнь. Ницше, по сути дела, вынужден был заново сделать сам себя. Он не хотел быть ни креатурой Бога, ни функционером государства, ни «жертвой» карьеры профессора. Считается, что причиной тому стала его болезнь. Однако всякий больной мечтает о возвращении здоровья и снова хочет вести тот образ жизни, который и привел его к болезни. Ницше же воспринял болезнь как величайший урок. Опыт болезни он превратил в философский метод.    «Рассматривать с точки зрения больного более здоровые понятия и ценности, и наоборот, с точки зрения полноты и самоуверенности более богатой жизни смотреть на таинственную работу инстинкта декаданса — таково было мое длительное упражнение, мой действительный опыт, и если в чем, так именно в этом я стал мастером. Теперь у меня есть опыт, опыт в том, чтобы перемещать перспективы: главное основание, почему одному только мне, пожалуй, стала вообще доступна «переоценка ценностей».     Именно Фридрих Ницше сделал широкое обобщение относительно связи своего гения с болезнью, давшее его последователям основание считать гениальность болезнью. Ницше выразил эту мысль следующим образом: «Художника рождают исключительные обстоятельства, они глубоко родственны болезненным явлениям и связаны с ними; так что, видимо, невозможно быть художником и не быть больным». Причиной смерти Ницше является не помешательство, а тяжелая наследственная форма височно-лобной деменции. 

«Существование стало для меня мучительным бременем, и я давно покончил бы с ним, если бы терзающий меня недуг и необходимость ограничивать себя решительно во всем не давали мне материала для самых поучительных экспериментов и наблюдений над сферою нашего духа и нравственности… Постоянные изнурительные страдания; многочасовые приступы дурноты, какие бывают при морской болезни; общая расслабленность, чуть ли не паралич, когда я чувствую, что язык у меня отнимается, и в довершение всего жесточайшие припадки, сопровождаемые неудержимой рвотой (в последний раз она продолжалась трое суток, без минуты облегчения. Я думал, что не выдержу этого. Я хотел умереть)… Как рассказать вам об этой всечасной муке, об этой непрекращающейся головной боли, о тяжести, которая давит мне на мозг и на глаза, о том, как все тело мое немеет от головы до кончиков пальцев на ногах!» 

Ницше благодарен болезни за участие в его духовном развитии, сыгравшее решающую роль в его жизни. Занимаясь филологией, выполняя обязанности профессора, отдавая дань уважения  Вагнеру и Шопенгауэру, разделяя все эти идеалистически-романтические взгляды, он, сам того не замечая, хотел уклониться от своей подлинной миссии — оглядываясь назад он так понимает все с ним произошедшее: «Только болезнь привела меня к разуму»… «Болезнь — это всегда ответ, который приходит, когда мы хотим усомниться в своем праве на свою задачу, когда мы так или иначе пытаемся облегчить ее для себя. Именно за наше попустительство себе нам приходится платить самым суровым образом!»   

Концепция здоровья Ницше

Ницше развивает взгляд на здоровье и болезнь, отличный от классической философской традиции, где здоровье — это гармония противоположностей, спокойствие и благополучие. По мысли Ницше, здоровье есть динамический процесс, борьба за здоровье, предполагающая противника в лице болезни. Болезнь — необходимое условие, элемент отталкивания, преодоления и становления здоровья. Тело человека — это место, где развертывается борьба за здоровье, оно трактуется Ницше как основа индивидуальности человека, тем самым преодолевается известный объектный подход к человеку, имеющий место в медицине сегодня. 

О важности темы здоровья в жизни и философии Ницше свидетельствует следующее его признание: «… я сделал из моей воли к здоровью, мою философию». Понимание здоровья у Ницше иное. Ему, тому, которому всей своей жизнью выпало реально сражаться с то подступающей, то отступающей болезнью, здоровье невозможно было представить без борьбы за здоровье. В его интерпретации здоровье всегда активно противостоит разрушительной силе болезни. Можно сказать, что если подход древних делал акцент на результате, «здоровье как цели», то Ницше подчеркивает в проблеме здоровья сам процесс его достижения.  

Здоровье организма мыслится не как отсутствие болезни — случай недосягаемый в реальности, но как мера, до которой болезнь может быть допущена и в конечном счете преодолена. Здоровье — это проверка на прочность, самопреодоление как условие становления и развития. 

Медицина, предлагаемая Ницше, не совпадает с расхожей психотерапией. Его принцип состоит в том, что надо жить, а не лечиться: здоровая жизнь состоит в абсолютном одиночестве, отказе от привычных условий жизни, от заботы о себе и лечения. Ницше пишет: «… удачный человек приятен нашим внешним чувствам, он вырезан из дерева твердого, нежного и вместе с тем благоухающего. Ему нравится только то, что ему полезно; его удовольствие, его желание прекращается, когда переступается мера полезного. Он угадывает целебные средства против повреждений, он обращает в свою пользу вредные случайности; что его не губит, делает его сильнее. Надо жить со своими болезнями. Проблема в том, чтобы жить, а не лечиться»

«Энергия к абсолютному одиночеству, отказ от привычных условий жизни, усилие над собою, чтобы больше не заботиться о себе, не служить себе и не позволять себе лечиться, — все это обнаруживает безусловный инстинкт-уверенность в понимании, что было тогда прежде всего необходимо. Я сам взял себя в руки, я сам сделал себя наново здоровым: условие для этого — всякий физиолог согласиться с этим — быть в основе здоровым. Существо типически болезненное не может стать здоровым, и еще меньше может сделать себя здоровым; для типически здорового, напротив, болезнь может даже быть энергичным стимулом к жизни, к продлению жизни. Так фактически представляется мне теперь этот долгий период болезни: я как бы вновь открыл жизнь, включил себя в нее, я находил вкус во всех незначительных вещах, тогда как другие не легко могут находить в них вкус, я сделал из моей воли к здоровью, к жизни, мою философию».  


Болезнь как ключ к здоровью

 

Способ справляться с болезнью путем использования ее в любой форме в качестве незаменимого средства познания, равно как и способ преодоления возникающего при болезни нигилистического мышления, предполагают, согласно Ницше, подлинное здоровье, а именно: здоровье, которое вынуждает предаваться «на время телом и душою болезни», здоровье, которое «даже не может обойтись без болезни как средства и уловляющего крючка для познания». 

«Тот, чья душа жаждет пережить во всем объеме прежние ценности и устремления нуждается для этого в великом здоровье — в таком, которое не только имеют, но и постоянно приобретают и должны приобретать, ибо им вечно поступаются, должны поступаться». Это здоровье как бы включает в себя болезнь, оно не способно став болезнью не сделать эту болезнь средством для достижения самого себя. Критерием этого здоровья духа является, «мера болезни, которую он может принять в себя и преодолеть — сделав здоровым».

Так как к подлинному здоровью этот путь ведет только через болезнь, Ницше, как он полагает, обнаруживает, что «именно болезненные писатели (а к ним относятся, к сожалению, почти все великие) выдерживают в своих сочинениях гораздо более уверенный и ровный здоровый тон, потому что лучше физически сильных людей понимают философию душевного здоровья и выздоровления». Из этих принципов толкования видно, как Ницше понимает свою собственную болезнь: как симптом своего великого всепобеждающего здоровья. 

Проявляется это для него в первую очередь в его постоянной воле к здоровью. «Если следует что-нибудь вообще возразить против состояния болезни, против состояния слабости, так это то, что в нем слабеет действительный инстинкт исцеления, а это и есть инстинкт обороны и нападения в человеке». Ницше же, беря болезнь в свои руки, осознает свою «упорную волю к здоровью»: «Вперед! — говорил я себе,— завтра ты будешь здоров; сегодня достаточно притвориться здоровым. Сама воля к здоровью, актерское подражание здоровью были моим целительным средством». 

Закономерно, что в понимание здоровья Ницше вносит момент борьбы, стремления и преодоления. B соответствии с тезисом, что «воля к власти может проявиться только тогда, когда встречает противодействие; она, следовательно, ищет того, что может оказать ей сопротивление…», здоровье оказывается непредставимым без борьбы за здоровье. Для Ницше здоровье и болезнь не существуют отдельно друг от друга. «Сообразно с формами сопротивления, оказываемого известной силе в ее стремлении к могуществу, должна возрастать и возможность постигающих ее на этом пути неудач и роковых случайностей, а поскольку всякая сила может проявиться только на том, что оказывает сопротивление, в каждое наше действие необходимо входит ингредиент неудовольтствия. 

Но неудовольствие это действует как новое возбуждение к жизни и укрепляет волю к власти!» Таким образом, во-первых, болезнь оказывается условием здоровья, поскольку здоровью, чтобы быть, необходимо отталкиваться от болезни, сопротивляться; а во-вторых, и здоровье и болезнь предстают как активные динамические процессы. Как препятствие и сопротивление «…болезнь может даже быть энергичным стимулом к жизни, к продлению жизни…».   В связи с этим по-новому высвечивается роль болезни в жизни человека. Она необходимое звено в жизни человека.   В другой связи и по другому поводу Ницше писал: «…заблуждение является, быть может, вообще необходимым условием наблюдения».   



Необходимость болезни для проявления здоровья

Применяя эти слова к болезни и здоровью, можно считать болезнь необходимым условием здоровья человека. Болезнь – не то, чего следует избегать, но то, что с необходимостью следует пережить, а может быть, как в случае с Ницше, превратить болезнь в позитивное основание жизни и творчества. Очищение души от всего дурного было глубоко ему чуждо: очищаясь от страданий, горя, смерти, — останавливают жизнь. Тело есть движитель жизни, заключающий в себе «волю к могуществу», избыток сил. Ницше пишет: «Наконец, открытым остается еще и большой вопрос: в состоянии ли мы обойтись без заболевания даже в том, что касается развития нашей добродетели, и не нуждается ли больная душа, ничуть не менее здоровой, в нашей жажде познания и самопознания: короче, не есть ли исключительная воля к здоровью предрассудок, трусость и, пожалуй, некое подобие утонченнейшего варварства и отсталости».  

Свою задачу Ницше видел в том, чтобы представить болезнь как активную, интерпретирующую силу, выступающую необходимым основанием жизни и здоровья. Здоровье у Ницше выступает как цель, идеал, к которому необходимо стремиться, за который необходимо бороться. В действительности мы имеем дело с борьбой за здоровье. А борьба необходимо предполагает противоположную сторону – болезнь, патологию. Таким образом, диалектика здоровья и болезни проявляется в том, что патология становится потенциально укрепляющей здоровье человека. «Если следует что-либо возразить против состояния болезни, против состояния слабости, так это то, что в нем слабеет действительный инстинкт исцеления, а это и есть инстинкт обороны и нападения в человеке». 

Соответственно тому, что Ницше писал о теле как индивидуальных телах, говоря о его здоровье, Ницше замечает: «Здоровья в себе не существует, и все попытки определить такого рода предмет кончаются плачевной неудачей. Чтобы установить, что собственно означает здоровье для твоего тела, надо свести вопрос к твоей цели, твоему кругозору, твоим силам, твоим склонностям, твоим заблуждениям и в особенности к идеалам и химерам твоей души. Посему существуют неисчислимые здоровья тела, и чем более снова позволяют единичному и уникальному поднимать голову, чем больше отучиваются от догмы о «равенстве людей», тем скорее должно исчезнуть у наших медиков понятие нормального здоровья, вместе с нормальной диетой и нормальным протеканием заболевания».  

Единство и борьба: болезнь и здоровье

Понятия болезни и здоровья предстают перед Ницше в странной двусмысленности: болезнь, поддерживаемая собственно здоровьем (здоровьем внутреннего мира, или экзистенции) и стоящая у него на службе, сама является признаком этого здоровья. Здоровье в медицинском смысле, свойственное бессубстанциальному существу, становится признаком собственно болезни. Подобная взаимозаменяемость слов «здоровый» и «больной» влечет за собой кажущееся противоречие в суждениях Ницше, который одинаково решительно высказываются как против удовлетворенности собственным здоровьем в пользу ценности болезни, так и против всего болезненного в пользу ценности здоровья. 

Вновь и вновь он с презрением выступает против тупости тех, кто, ощущая в себе здоровье, отворачивается от всего им чуждого: «бедные, они и не подозревают, какая мертвецкая бледность почиет на этом их „здоровье", как призрачно оно выглядит»; он дает характеристику методам филистеров от образования, которые «изобретают для своих привычек, взглядов, симпатий и антипатий действительную во всех случаях формулу „здоровье" и устраняют всякого неудобного нарушителя спокойствия, подозревая его в болезненности и эксцентричности». 

В связи с этим Ницше констатирует: «это роковой факт, что „дух" с особенной охотой нисходит обыкновенно на „больных и бесплодных"». Эти формулировки не должны вводить в заблуждение относительно того, что вся философия Ницше, как он ее мыслит, направлена именно против болезни, за здоровье, и что он сам стремится к преодолению всего болезненного. Возможным это противоречие становится опять-таки благодаря тому, что в слово «здоровье» вкладывается различный смысл. 

Смысл этот, как признает Ницше, многозначен не случайно. «Здоровья в себе не существует… Чтобы установить, что собственно означает здоровье для твоего тела, надо свести вопрос к твоей цели должно исчезнуть понятие нормального здоровья. Конечно, здоровье одного могло бы выглядеть здесь так, как противоположность здоровья у другого».

«Не стоит даже и думать, что, скажем, здоровье есть некая твердая цель...».

«Здоровье и болезнь не представляют собой чего-то существенно друг от друга отличающегося. Не нужно делать из них различных принципов или сущностей… Фактически между этими двумя родами бытия существует только разница в степени». 

Таким образом, у Ницше в его экзистенциальном толковании определяющей является идея здоровья, имеющая не биологические или медицинские основания, а ориентированная на ценность человека согласно его экзистенциальному рангу в целом. Только в этом смысле обретают содержание эти удивительные рассуждения, в которых Ницше как бы овладевает своей болезнью: он отдается ей, он останавливает ее, он ее преодолевает. Это можно проследить в деталях. 

Болезнь, как бы она ни проявлялась, для Ницше всегда остается неопределенной по своему смыслу. Все зависит от того, что с ней сделает экзистенция: «Болезнь есть неуклюжая попытка выздороветь: мы должны посредством духа прийти на помощь природе». Поэтому Ницше вновь и вновь истолковывает свою непрекращающуюся болезнь, причем так, как если бы он ее преодолевал: он как бы ставит ее себе на службу, познает ее опасности и берет верх, если не над нею, то над этими опасностями. 

Болезнь, поставленная Ницше себе на службу, как он полагает, не только сделала возможным своеобразие его нового мышления: «Болезнь дала мне также право на совершенный переворот во всех моих привычках. Она одарила меня принуждением к бездействию, к праздности, к выжиданию и терпению… Но ведь это и значит думать!»…, но и сама стала средством опыта и наблюдения. Он сообщает своему врачу, что «именно в этом состоянии страдания произвел поучительные опыты и поставил эксперименты в духовно-нравственной области: эта радость жажды познания возносит меня на ту высоту, где я побеждаю всякую муку и безнадежность», и уже в «Ecce homo» он вспоминает: 

«Среди пытки трехдневных непрерывных головных болей, сопровождавшихся мучительной рвотой со слизью, я обладал ясностью диалектика par excellence, очень хладнокровно размышлял о вещах, для которых в более здоровых условиях не нашел бы в себе достаточно утонченности и спокойствия, не нашел бы дерзости скалолаза».

В конце концов он стал воспринимать болезнь как толчок, направивший его, освободившегося от всех внешних устоявшихся моментов, от всех ложных идеалистических самоочевидностей, не нуждающегося в религии и искусстве, на путь, где он стал действительно зависеть только от самого себя: «Что касается мук и отречений, то моя жизнь последних лет может сравниться с жизнью любого аскета, который когда-либо жил… Только полное одиночество впервые позволило мне открыть мои собственные дополнительные ресурсы».





Заключение

Здоровье — это способ справляться с болезнью путем использования ее в любой форме в качестве. Выздоровление, здоровье означает больше, чем достижение нормального жизненного состояния, не просто превращение, а нечто бесконечно большее: это – восхождение, возвышение и утончение, из болезни выходит человек “с повышенной чувствительностью кожи, с утонченным осязанием, с обостренным для радостей вкусом, с более нежным языком для хороших вещей, с более веселыми чувствами и с новой, более опасной неискушенностью в наслаждении”, по-детски простодушным и в то же время в тысячу раз более утонченным, чем когда бы то ни было. 

И это второе здоровье, стоящее позади болезни, не слепо воспринятое, а страстно выстраданное, насильно вырванное, сотнями вздохов и криков купленное, это “завоеванное, вымученное” здоровье в тысячу раз жизненнее, чем тупое самодовольство всегда здорового человека. И тот, кто однажды изведал трепетную сладость, колючий хмель такого выздоровления, сгорает жаждой пережить его вновь; он вновь и вновь бросается в огненный поток горящей серы, пылающих мук, чтобы вновь достичь “чарующего чувства здоровья”, золотистого опьянения, которое для Ницше в тысячу раз слаще, чем обычные возбуждающие средства – никотин и алкоголь. 

 

Также интересно: Философия, меняющая мир​  

Николай Амосов о здоровье, нагрузках и ограничениях​

Фридриху Ницше удалось не просто стоически следовать собственному призыву amor fati, но превратить страдание в источник высочайшей духовной активности. Заратустра — человеческая реакция на судьбу, на боль, на бесконечное страдание. Ницше глубоко проникся мистической идеей, что страдание — наинадежнейший путь к постижению высших истин бытия. Лишь дойдя до крайней точки изнеможения, мистик способен обрести в себе источник освобождения и утешения.

Одно из открытий Ницше: боль, страдание не оставляют подвижнику права на поражение. Даже слабость человеческую следует преобразовать в силу — силу духа.опубликовано 

Автор: Андрей Беловешкин   ​P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание — мы вместе изменяем мир! ©

Источник: www.beloveshkin.com/2016/11/filosofiya-zdorovya-fridrikha-nicshe.html

Философия, меняющая мир

Поделиться



1. Поддерживайте и хвалите людей при каждой удобной возможности. Ваше одобрение действует как удобрение для роста человека.

2. Никого никогда не высмеивайте и не унижайте.

3. О человеке говорите только хорошее. Если вы ничего не можете положительного сказать о другом, лучше промолчите.

4. Будьте внимательны к делам людей, тогда у вас всегда найдется повод похвалить других, а не льстить им.

5. Акцентируйте внимание на положительных качествах человека. Если пока он еще недостаточно благородный и мудрый, тогда покажите в нем такого человека. И этот человек обязательно захочет это подтвердить.

6. Не стоит критиковать людей. Если же вы все-таки принялись за критику, тогда пусть она будет обращена к его поступкам, а не к личности человека.





© Alessandro Gottardo

 

7. Не стоит постоянно демонстрировать свое превосходство над другими людьми. Таким образом вы только наживете себе врагов. Хотите с людьми дружить, тогда пусть они почувствуют собственную значимость рядом с вами.

8. Всегда замечайте собственные ошибки и вину – и извиняйтесь.

9. Чтобы к вам прислушались, лучше предложить, чем издавать приказы.

10. Раздражение – это сигнал о том, что человек нуждается в помощи и поддержке. Поэтому с пониманием относитесь к данному состоянию людей.

11. Будьте хорошим слушателем и говорите поменьше.

12. Иногда давайте понять, что хорошая идея исходила из другого человека. Ведь не важно, кто был первым, важнее то, к чему это может привести.

13. Если вы считаете, что человек неправ, то, перебив его, вы все равно его не остановите. Пока он не выскажется, он будет настаивать на своем.

14. Хотите уметь прекращать любой спор, тогда признайте, что вы, возможно, неправы. Тогда исчезнет причина конфликта, и спор прекратится.

15. Чаще преподносите подарки людям без какого-либо повода. Это покажет, что вы не дожидаетесь праздников, а хотите радовать человека каждый день.

16. Если вас что-то раздражает, потерпите, помолчите, сдержите эмоции. Не рубите все с самого начала. Просто дайте человеку высказаться, а вы обратите внимание на те моменты, которые вам импонируют. По окончанию разговора оповестите оппоненту, что подумаете над сказанным.

 

 

Мы так хорошо научились терпеть, что разучились жить

О пошлости и дураках

 

17. Сделайте своим девизом: интересоваться людьми, нежели вызывать интерес у них.

18. Улыбайтесь.

19. Обращайтесь к человеку полным именем. Это намного приятнее, чем слышать сокращенное имя или некое прозвище. Таким образом вы проявляете уважение к его личности.

20. Постарайтесь заканчивать разговор так, чтобы у человека оставалось хорошее настроение.

21. Научитесь прощать.опубликовано 

 



Источник: anatomyofsuccess.ru/post/108347865696/filosofija-menjajushhaja-zhizn

Мост из ниоткуда: можно ли получить что-либо из ничего

Поделиться



«Вопрос бытия – темнейший во всей философии». Так заключил Уильям Джеймс, размышляя над самой основной из загадок: как что-то возникло из ничего? Этот вопрос выводит из себя, решил Джеймс, поскольку требует объяснения, отрицая саму возможность его наличия. «Для перехода из ничего в бытие не существует логического моста», писал он.

В науке объяснения строятся на причинах и следствиях. Но если ничто на самом деле ничто, у него нет возможности стать причиной. Дело не в том, что мы не можем найти правильного объяснения – просто перед лицом «ничто» объяснение не работает.

Этот отказ бьёт по больному месту. Мы существа, любящие повествования. Наши простейшие понятия приходят через истории, а как нечто появилось из ничего – это самая главная история, доисторическая повесть, более фундаментальная, чем «путешествие героя» или «парень встречает девушку». Но эта история подрывает суть истории. Эта повесть соткана из самоуничтожения и парадокса.



И как ей не быть такой? Главный её герой – это Ничто. Слово, парадоксальное благодаря самому своему существованию в виде слова. Это существительное, вещь, и однако же, это не вещь. Как только мы представим его себе или назовём его, мы разрушим его пустоту, запятнав его значением. Остаётся удивляться: это проблема с «ничем», или это наша проблема? Космическая или лингвистическая? Экзистенциальная или психологическая? Парадокс физики или мыслей?

Стоит, однако, помнить, что решение парадокса находится в вопросе, а не в ответе. Где-то должен найтись сбой, неправильное предположение, неверное тождество. В таком коротком вопросе «как нечто появилось из ничего?» мало где можно спрятаться. Возможно из-за этого мы всё время возвращаемся к старым идеям в новой оболочке, играя на пути развития науки фугу, или вариации темы. С каждым проходом мы пытаемся уложить ещё один камень для перехода через реку, продлевая неуловимый мост Джеймса.

Самый старый из камней: если нельзя получить нечто из ничего, попробуй сделать ничто не таким уж пустым. Древние Греки считали, что пустое пространство наполнено субстанцией, эфиром. Аристотель считал эфир неизменным пятым элементом, более совершенным, чем земля, воздух, огонь и вода.

«Ничто» противоречит Аристотелевой физике, утверждавшей, что тела падают или поднимаются согласно их правильному месту в естественном ходе вещей. Ничто должно быть идеально симметричным, выглядеть одинаково с любого угла, устраняя смысл у абсолютных пространственных направлений «верх» и «низ». Эфир, по мнению Аристотеля, мог бы служить космическим компасом, основной системой отсчёта, относительно которой можно было бы измерить всё движение. Для тех, кто ненавидел вакуум, эфир изгонял его.

Древний эфир существовал тысячи лет, пока его не переосмыслили в конце XIX века физики, например, Джеймс Клерк Максвелл, открывший, что свет ведёт себя как волна, всегда перемещающаяся с одной и той же скоростью. А что же волновалось и относительно чего измерялась скорость? Эфир был удобным ответом, предоставлявшим и среду, и систему отсчёта. Но когда Альберт Майкельсон и Эдвард Морли решили измерить движение Земли сквозь «эфирный ветер» в 1887 году, они не обнаружили последнего. А вскоре Эйнштейн своей специальной теорией относительности вбил последний гвоздь в гроб эфира.

Десятилетиями мы считали эфир исторической диковиной, регрессом. Но убить его оказалось труднее, чем мы думали. Сегодня его можно увидеть в другой форме: хиггсовского поля, пронизывающего вакуум пустого пространства, возбуждаемого знаменитым бозоном Хиггса. Это скалярное поле, единственный представитель своего вида, подтверждённый экспериментально. Это значит, что в каждой точке пространства у него есть единственное значение (в отличие от поля, описывающего свет, у которого в каждой точке есть как размер, так и направление). Это важно, поскольку означает, что поле будет выглядеть одинаково для любого наблюдателя, неважно, покоящегося или ускоряющегося.

Более того, его квантовый спин нулевой, то есть, оно выглядит одинаково с любого угла. Спин – мера того, как сильно нужно повернуть частицу, чтобы она стала выглядеть так же, как до поворота. У переносчиков взаимодействий (фотоны, глюоны) спин целый – повороты на 360 градусов оставят их неизменными. У частиц материи (электроны, кварки) спин полуцелый, а значит, их нужно повернуть дважды, на 720 градусов, чтобы вернуть к начальному состоянию. Но у Хиггса спин нулевой. Как ни вращай, он всегда выглядит одинаково. Прямо как пустое пространство. Симметрия равна невидимости.

Согласно интуиции Аристотеля, сегодняшние физики считают ничто конечным состоянием симметрии – неустанное самоподобие, предшествующее нахождению различий, необходимых для определения «вещей». Если физики запускают космический фильм в обратном направлении, отслеживая историю глубокого прошлого, они видят объединение несоизмеримых осколков реальности, превращение их в растущую симметрию, обозначающую источник – ничто.

Хиггс прославился снабжением элементарных частиц их массой, но это скрывает его настоящее значение. Дать частицам массу – это просто. Замедляйте их до скоростей ниже световой, и вот вам масса. Тяжело дать им массу, не поломав доисторическую симметрию. Поле Хиггса достигает этого, принимая ненулевое значение даже в состоянии наименьшей энергии. В каждом уголке пустого пространства скукожилось 246 ГэВ Хиггса – но мы этого не замечаем, поскольку оно везде одинаковое.

Только скалярное поле может спрятаться на виду. Но его замечают элементарные частицы. Каждый раз, когда масса частицы ломает симметрию Вселенной, Хиггс тут как тут, маскируясь под пустое пространство, устраняет повреждения. Всегда трудясь в тени, Хиггс хранит изначальную симметрию Вселенной нетронутой. Можно понять (если и не простить) склонность журналистов к использованию названия «частица Бога» – даже если Леон Ледерман, придумавший оскорбительный термин, изначально хотел назвать её «проклятая Богом частица», а его издатель не разрешил ему это сделать.

Всё это значит, что хиггсовское поле ближе к ничто, чем Максвелловское понятие эфира. Это самая новая из наших кистей для рисования в пустоте. С его необычной симметрией Хиггс работает как маскировка для ничто – но само по себе оно не является ничем. У него есть структура, оно взаимодействует. Физический смысл 246 ГэВ остаётся неизвестным. При помощи Хиггса мы приближаемся к границам ничто, но не можем их переступить.

Если попытки сделать ничто не таким уж пустым не отвечают на вопрос «как нечто появилось из ничего», мы должны сделать причину не такой уж причиной. И у этих попыток есть своя история. Внезапное появление личинок на гниющем мясе во времена Аристотеля привело к распространённому мифу о спонтанном возникновении жизни; дыхание жизни способно возникнуть из пустоты.

Граница между ничем и чем-то встала рядом с границей между жизнью и смертью, духом и материей, божественным и земным. В свою очередь это принесло с собой весь набор религий и веры, порождая очень сложное решение нашего парадокса. Мы принимали эту теорию 2000 лет, пока в 1864 её не развеял микробиолог Луи Пастер. Omne vivum ex vivo – вся жизнь из жизни. В последующие десятилетия мы обнаружили спонтанное возникновение ещё одной исторической диковины. Но, как и эфир, она снова вернулась к нам, в овечьей шкуре квантовых флюктуаций.

Квантовые флюктуации, украшенные неопределённостью, это следствия без причины, шум в сигнале, первозданная статика, случайная по своей природе. Правила квантовой механики позволяют – даже требуют – чтобы энергия (и, согласно E=mc2, масса) появлялась «из ниоткуда», из ничего. Сотворение ex nihilo – так это выглядит.

Принцип неопределённости Гейзенберга – естественный источник квантовых личинок. [«maggot» по-английски – не только личинка, но и блажь, причуда, каприз – прим.перев.] Он постулирует, что определённые пары физических свойств – расположение и импульс, энергия и время – связаны вместе фундаментальной неопределённостью. Чем точнее мы задаём один из параметров, тем менее ясным становится другой. Вместе они формируют связанные пары и предотвращают существование «ничто».

Начните уточнять пространственное положение, и импульс начнёт дико флюктуировать. Определите мелкие и точные отрезки времени, и энергия начнёт колебаться в более широком промежутке маловероятных значений. В самые короткие мгновения на самых кратчайших дистанциях внезапно могут возникать целые вселенные, чтобы затем исчезнуть. Увеличьте изображение мира, и спокойная, структурированная реальность уступает место хаосу и случайности.

Но эти связанные пары сами по себе не случайны: это пары свойств, которые наблюдатель не сможет измерить одновременно. Несмотря на то, как обычно описывают квантовые флюктуации, в мире нет некоей заранее определённой реальности, ёрзающей туда и сюда. Эксперимент показывает, что то, что есть, на самом деле вовсе не существует, а находится в ожидании. Нерождённое. Квантовые флюктуации – это не экзистенциальные, а условные описания – они не отражают то, что есть, но только то, что станет возможным, если наблюдатель решит провести определённое измерение. Будто бы возможность измерения у наблюдателя определяет, что должно существовать. Онтология подводит итог эпистемологии. Неопределённость природы – это неопределённость наблюдения.

Фундаментальная невозможность присвоить определённые значения всем свойствам физической системы означает, что когда наблюдатель проводит измерение, результат получится действительно случайным. На крошечных масштабах, где правят квантовые эффекты, цепочка причин и следствий слетает с катушек. Квантовая механика, как говорил её отец-основатель Нильс Бор, «непримирима с самим понятием причинности». Эйнштейн, как известно, проигнорировал её. «Бог не играет в кости», сказал он – на что Бор ответил, «Эйнштейн, прекратите советовать Богу, что делать».

Но может, это нас стоит винить в ожидании сохранения принципа причинности. Эволюция научила нас любой ценой искать простые шаблоны. Для наших предков, рассекавших африканскую саванну, возможность распознать следствия из причин отмечала границу между жизнью и смертью. Она съела пятнистый гриб и заболела. Тигр приседает перед прыжком. Рассказы означают выживание. Естественному отбору не нужна квантовая физика – так что, как бы мы догадались о её существовании? Но она существует. А причинность – это приближение. Это наше сознание ищет историю.

И что же, вот и всё? Ответ на вопрос «почему мы существуем» заключается в том, что нет никакого «почему», что существование – это случайная квантовая флюктуация? Ну значит, мы можем отбросить всякие объяснения и сделать квантовый скачок для преодоления моста Джеймса. Как нечто появилось из ничего? Да просто так. К сожалению, дальше мы так не продвинемся. Космологи верят, что законы квантовой механики могут спонтанно создавать вселенные, эта история просто перекладывает ответственность. Откуда же взялись эти законы? Помните, что мы хотели объяснить, как нечто появилось из ничего – а не то, как нечто появилось из заранее существовавших законов физики. Недостаточно убрать причинность из уравнения – парадокс остаётся.

Вначале было ничто, а потом что-то появилось.

Главное действующее лицо в этой истории – Время, переносчик перемен. Может ли решение парадокса заключаться в отрицании времени? Если время, как говорил Эйнштейн, всего лишь упорная иллюзия, то мы можем сразу же освободиться не только от причинности, вытекающей из законов природы, но и от вопроса, откуда взялись эти законы. Они ниоткуда не взялись, потому что нет никакой эволюции. Рассказ исчезает, никакой истории нет, и никакого моста тоже нет.

Понятие вечной вселенной, или цикличной, вечно возвращающейся, появляется в самых ранних мифах и историях, от мифологии банту из Африки, до Времени сновидений австралийских аборигенов, от космологии Анаксимандра Милетского до древнеиндийских пуран. Можно увидеть привлекательность этих теорий. Вечность избегает «ничто».

В наше время эта древня идея возвращается в виде теории стационарной Вселенной, сформулированной Джеймсом Джинсом в 1920, и затем уточнённой и популяризованной Фредом Гойлом и другими в 1940-е. Вселенная расширяется, но для заполнения пустот всё время появляется новая материя, поэтому в среднем Вселенная не изменяется. Теория оказалась неверной, её заменила теория Большого взрыва и вечность уменьшилась до каких-то 13,8 миллиардов лет.



Но в 1960-х стационарная Вселенная внезапно вернулась в странном виде – в уравнении 

H(x)|Ψ> = 0

Физики Джон Арчибальд Уилер [John Archibald Wheeler] и Брюс Девитт [Bryce DeWitt] написали его, теперь известное как уравнение Уилера-Девитта, хотя сам Девитт зовёт его «это чёртово уравнение» (нет, никакого родства с «проклятой богом частицей»). Они пытались применить странные законы квантовой механики к Вселенной в целом, как она описывается в эйнштейновской общей теории относительности. Стоит обратить внимание на правую часть уравнения – нулевую.

Общая энергия системы – ничего. Никакой эволюции во времени. Ничего не может произойти. Проблема в том, что эйнштейновская вселенная – четырёхмерное пространство-время, комбинация пространства и времени. Но квантовая механика требует, чтобы волновая функция физической системы эволюционировала во времени. Но как может пространство-время эволюционировать во времени, если оно и есть время?

Эта дилемма просто бесит – вселенная, описываемая квантовой механикой, застывает во времени. Уравнение Уилера-Девитта – это теория стационарной Вселенной наизнанку. Вместо всегда существовавшей Вселенной у нас получается Вселенная, которой никогда не будет.

Само по себе уравнение Уилера-Девитта элегантно решает нашу задачу. Как из ничего появилось нечто? Оно не появлялось. Но такое решение озадачивает – ведь мы-то здесь.

В этом и суть. В квантовой механике ничего не происходит до тех пор, пока наблюдатель (человек или другая конфигурация частиц) проводит измерение. Но в случае всей вселенной наблюдателя не существует. Никто не может стоять вне вселенной. Вселенная в целом застряла в бесконечном мгновении. Но внутри всё выглядит по-другому.

Изнутри наблюдатель не может измерить всю вселенную, и поэтому разбивает реальность на две части – обозревателя и обозреваемое – благодаря простому, но сильному факту, что наблюдатель не может измерить сам себя. Как писал физик Рафаэль Боуссо [Raphael Bousso], «Очевидно, у прибора должно быть не меньше степеней свободы, чем у системы, чьё квантовое состояние он пытается определить». Философ науки Томас Брюер [Thomas Breuer] использовал Гёделевский аргумент для выражения той же мысли: «Никакой наблюдатель не может получить или сохранить информацию, достаточную для того, чтобы различить все состояния системы, в которой он находится».

Как наблюдатели, мы обречены вечно видеть только кусочек большой головоломки, частью которой мы являемся. И это может быть нашим спасением. Когда вселенная распадается на две части, ноль в правой части уравнения меняется на другое значение. Всё меняется, физика происходит, время идёт. Можно даже сказать, что Вселенная рождается.

Если это звучит как ретроказуальность (будущее влияет на прошлое) – ну, так оно и есть. Квантовая теория требует этого странного обращения стрелы времени. Уилер обратил внимание на этот факт при помощи известного эксперимента с отложенным выбором, который сначала был предложен в качестве мысленного, а затем был продемонстрирован в лаборатории.

 



Как определить знак зодиака с абсолютной точностью

10 упражнений для мозга, которые стимулируют развитие новых нервных соединений

 

В отложенном выборе измерение наблюдателя в настоящем определяет поведение частицы в прошлом – прошлом, которое может тянуться назад на миллионы, и даже на 13,8 миллиарда лет. Цепь причин и следствий оборачивается сама на себя, и её конец связывается с началом: мост Джеймса оказывается петлёй.

Может ли быть такое, что нечто – это то, как выглядит ничто изнутри? Если так, то наше беспокойство по поводу «ничего» может намекать на глубокую мысль: наша человеческая природа не терпит «ничто», и при этом именно наша, ограниченная перспектива, и решает этот парадокс.опубликовано  

 

Автор: Вячеслав Голованов

 



Источник: geektimes.ru/post/280648/?utm_source=tm_megamozg&utm_medium=tm_block&utm_campaign=tm_promo