Ленивое искусство: технологии вытесняют содержание

Поделиться



В современном медиаискусстве с каждым годом все больше процветает технологический фетишизм: интерфейс арт-объектов и инсталляций отвлекает на себя внимание, зачастую замещающая содержание художественных работ. «Теории и практики» публикуют фрагмент лекции Ричарда Кастелли, главного куратора  Архстояния 2014 где он выступает против ленивого искусства, зараженного поздним концептуализмом, рискующим убить подлинный смысл творчества.

 
Первое, что мне хотелось бы сказать — я не выступаю против концептуального искусства, но я протестую против позднего и ленивого концептуального искусства. Если вы учились искусству в учебном заведении, вы рискуете подменить в своем сознании правила академической работы или академической живописи академическим мышлением. В ситуации с новыми медиа совершить такой подмен проще простого, искусство легко может превратиться в ленивое и не очень качественное. Идеальным полем для размножения ленивого концептуального искусства становится технологический интерфейс, за которым прячутся инсталляции и арт-объекты, не имеющие в своей основе мощной внутренней концепции.

«Каждый зритель нашей 3D-панорамы, по сути, является частью Актеона, который путешествует по кишечнику собаки»
Однажды я делал проект вместе с одним австрийским художником — круговую 3D-панораму, где изображение состоит из маленьких разнообразных кусочков, окружает зрителя со всех сторон, и при этом движется на него. В этом интерфейсе воплощалось серьезное содержание, вдохновленное «Метаморфозами» Овидия. Мой коллега за 15 лет снял 600 видеоотрезков, задействовав при этом самые разные форматы съемок. Мы отобрали 22 000 фрагментов из этих фильмов, и сложили их воедино, представив, что каждая из клеточек — клетка собаки Актеона. Актеон, согласно мифам, был охотником, который как-то раз случайно увидел обнаженную Артемиду в лесу. Он влюбился в нее, но богине это не понравилось. Она плеснула в Актеона водой, тем самым превратив его в оленя, и сказала, что разрешает ему рассказать всем об увиденном, если он будет в состоянии это сделать. Но герой, понятное дело, ничего рассказать не смог: за Актеоном-оленем погнались его же охотничьи собаки и съели его. Каждый зритель нашей 3D-панорамы, по сути, является частью Актеона, который путешествует по кишечнику собаки. И все, что посетитель видит вокруг себя, — фрагмент воспоминания Актеона.

В первый раз мы показали эту работу в Шанхае на выставке, которую я курировал. Она имела огромный успех, люди были в восторге. После выставки мы обратились к инженеру-разработчику этого интерфейса и сказали ему: «мы все сделали замечательно, но это, как вы понимаете, только пять процентов работы, которую мы задумывали». Инженер был в шоке, потому что для него проект был уже полностью закончен. Но мы продолжили работать над своим проектом, сделали вторую, третью, и уже даже седьмую версию. Подобное редко случается. Обычно художники останавливаются после первой версии, говоря что-то вроде: «Как прекрасно, людям все нравится, давайте поскорее соберем что-то другое!».

Мораль этой истории в том, что в современном искусстве, часто происходит так, что вы разрабатываете интерфейс, какую-то примочку, и ограничиваетесь тем, что демонстрируете ее снова и снова. То есть сутью проекта становится сам технический интерфейс и больше ничего. С такого рода ленью я и стараюсь бороться. Художники должны тратить свое время на разработку контента, а не интерфейса. Мне нравятся проекты, где интерактивность не бросается в глаза, где все естественно. Это, на мой взгляд, очень важно, потому что в 90% случаев интерактивность обедняет произведения, превращает арт-объекты в фетишизм интерфейса, фетишизм технологии.

Я не выступаю против концептуального искусства и против технологических интерфейсов, я просто хочу сказать, что для меня интерфейс никогда не станет самоцелью. Настоящее искусство отличается от игрушки в той степени, в которой искусство отличается от дизайна. Дизайн преподносит объект как результат, а искусство все–таки считает результатом чувства, вызванные объектом, и порожденные им смыслы. Все работы в современном медиаискусстве находятся между дизайном и искусством. Некоторые проекты содержат 90% искусства и 10% дизайна, некоторые содержат в себе больше дизайна, чем искусства, но при этом все равно остаются искусством. Это допустимые колебания. Но если в проекте 99% дизайна, то, простите меня, — это не искусство.

Источник: theoryandpractice.ru

Будущие руины, Ричард Кастелли — о роли времени в архитектуре

Поделиться





Оценивая красоту архитектурного пространства, мы часто забываем о «четвертом измерении». Главный куратор «Архстояния-2014» Ричард Кастелли рассказал T&P, как использовать время в качестве средства художественной выразительности, как не потерять очарование эпохи при реставрации и почему архитектору полезно представлять, как будут выглядеть развалины проектируемого здания.

Недооцененность времени в архитектуре — большое упущение. На мой взгляд, тут должна быть своего рода драматургия. Вначале мы открываем для себя здание. Возможно, мы сможем увидеть его издалека — если не находимся в плотно застроенном районе. Затем мы приближаемся к архитектурному пространству, входим внутрь, оцениваем его. Зданию требуется время, чтобы полностью раскрыться: в течение дня меняется атмосфера, погода и освещение, а с годами в его облике происходят и более заметные изменения. Личный архитектор Гитлера Альберт Шпеер строил свои здания, задумываясь о том, как будут выглядеть их развалины в будущем. Он показывал фюреру сразу две модели здания: рядом с настоящей моделью располагалась его гипотетическая модель в руинах. В то время предполагалось, что эпоха Третьего рейха продлится тысячу лет.



Проекты Альберта Шпеера

  Этот кейс достаточно радикален. Другой пример — это спроектированное им же здание канцелярии, очень длинное здание, где прямо над входом располагался офис Гитлера. Все посетители должны были проходить по коридору во всю длину здания, а затем подниматься по монументальной лестнице и снова идти по долгому коридору, чтобы попасть в его кабинет. Этот долгий путь был задуман для того, чтобы у посетителей возникло ощущение важности этого посещения — в соответствии с временем, затраченным на то, чтобы увидеть рейхсканцлера. Эти идеи были намного более интересны, чем сама архитектура здания — она была, честно говоря, довольно банальной.

«Мне очень жаль, что в России большинство работ Мельникова и конструктивистов пришли в упадок или уже уничтожены»

Для архитектора важно думать о том, как по зданию будут перемещаться посетители, как будет выглядеть освещение в разное время года и при разной погоде — в общем, обо всех потенциальных взаимодействиях, которые сделают объект живым. Нет ничего плохого в том, чтобы здание соответствовало классическим критериям: было прочным, полезным и красивым. Но современность добавляет новый параметр для оценки — пластичность и способность меняться в зависимости от контекста. Сегодня здание может выполнять разные функции — как в течение одного дня, так и в течение всего срока существования.



Американский павильон на Монреальской выставке, архитектор — Бакминстер Фуллер

Есть множество архитектурных объектов, которые я хотел бы сохранить во времени. Один из них — это американский павильон на Экспо-67 в Монреале, построенный Бакминстером Фуллером. У меня был шанс увидеть его поздно ночью. Это было уже после того, как он сгорел, но еще до того, как началась его спорная реновация и превращение в Музей биосферы. Это был невероятный, просто космический опыт. Музей был намного лучше без этой постыдной реконструкции. Бельгия совершила ту же ошибку со своим Атомиумом, попытавшись слишком небрежно обновить его, и это очень досадно.

Когда я посещал круговую кинопанораму в Москве, мне рассказали, что во внутреннем пространстве тоже будет проходить реконструкция. При этом пространство напоминало мне своеобразную машину времени, и это ощущение разделяли посетители. Я бы предложил построить еще одну панораму рядом — со всеми новыми возможностями, которые дают современные технологии. Эта новая кинопанорама могла бы пластично адаптироваться к запросам времени, а старую я бы оставил как воплощение чистой поэзии. Такое решение обошлось бы гораздо дешевле, чем попытка обновить старое здание.



Круговая кинопанорама в Москве

Мне нравится идея японских храмов, которые перестраиваются каждые 20 лет в городе Иса и каждые 30 и 60 лет в Идзумо. Новые храмы строятся рядом с предыдущими, которые постепенно разрушаются — и предоставляют пространство для следующих храмов, которые сменят их через десятилетия. Парадоксальным образом это помогает сохранять старое ремесло: трудно поддерживать древнее здание в хорошем состоянии, если ты не владеешь ремеслом той эпохи, когда это здание было построено. Часто в этом случае нужно сочетать археологию и ремесло. Во время строительства японских храмов старое и новое поколение мастеров могут общаться и передавать знание друг к другу.

Мне очень жаль, что в России большинство работ Мельникова и конструктивистов пришли в упадок или уже уничтожены. Циклы любви и ненависти к наследию предшествующей эпохи довольно типичны в истории искусства, архитектуры и мебели. Важно только, чтобы лучшие произведения выжили. Как бы то ни было, сама идея сохранения возникла не так давно — большая часть исчезнувших шедевров Римской империи и Средневековья была разобрана на камни людьми, которым нужно было строить себе новые дома.

Чтобы говорить о национальной культуре, нужно определить, что же мы понимаем под нацией — особенно в случае с Российской Федерацией, которая претерпела много изменений как в прошлом веке, так и совсем недавно. Я не могу поверить, что люди, живущие в Москве и рядом с границей Казахстана или Монголии, разделяют единую и универсальную культуру Российской Федерации. В этом случае я, конечно же, не говорю о русской диаспоре. Культура больше не следует за географией, и сегодня человек из Японии может иметь больше общих культурных идей с европейцем, чем с другим жителем своего района или даже своей семьи. На эту тему я бы посоветовал прочитать очень простую и точную книгу от нобелевского лауреата по экономике Амартии Сен — «Идентичность и жестокость».

Источник: theoryandpractice.ru