+64637.55
Рейтинг
176287.30
Сила
altair
Летящий, сын Никого
Женщина-невидимка
Сесилия Паредес (Cecilia Paredes) родилась в столице Перу – Лиме. В 1998-м году она переехала в Коста-Рику, где жила и работала порядка восьми лет.
Первая авторская выставка Сесилии состоялась в 1998-м году в Гватемале. Художница при помощи своего проекта «Пейзажи» пытается показать, что женское тело – это нечто священное, то, чем стоит восхищаться. В то же время, тело женщины является неким ключом-диалогом, между душой и природой.
Читать дальше →
Первая авторская выставка Сесилии состоялась в 1998-м году в Гватемале. Художница при помощи своего проекта «Пейзажи» пытается показать, что женское тело – это нечто священное, то, чем стоит восхищаться. В то же время, тело женщины является неким ключом-диалогом, между душой и природой.
Читать дальше →
Для геймеров
Зверь
Кошки быстро мутировали под действием кормов с химическими добавками.
Кошки быстро мутировали под действием кормов с химическими добавками.
Некоторые выучили человеческий язык, а отдельные особи даже читать научились.
Вот, собственно, доказательства.
Читать дальше →
Некоторые выучили человеческий язык, а отдельные особи даже читать научились.
Вот, собственно, доказательства.
Читать дальше →
Роман профессора Ивана Деникина
Часть первая. Прибытие.
В купэ их было семеро. Семеро Россиян. Из России. Поезд подъезжал ко Львову. Позади остались многие километры пути. Всё осталось в памяти. И российская граница… Пограничники жали им руки, обнимали. «Рисковые вы, шебутные!» – говорили они. И вздыхали: не знаете, на что идёте.
Украинский «нэзалэжный кордон»… Злобные враждебные взгляды. Обыск. Конфискуют пистолеты и портреты Путина. Но прикладами не бьют – боятся: русские-то пограничники – рядом, чуть что – вступятся.
И поезд въезжает в «Украину». По бокам – заброшенные без российского сырья заводы. Всюду – «жёлто-блакытные» флаги, памятники Бандере и Тарасу Шевченко.
В Днепропетровске они увидели серые колонны русскоязычного населения. Их загоняли в закрытые «телячьи» вагоны и отправляли на принудительные курсы украинского. Увидив российский вагон, один из несчастных вырвался от охранников и побежал. «Братцы! – кричал он, хватаясь за открытое окно купэ, – Наши! Братушки! Не бросайте меня!». Но было поздно. Подбежали охранники. Один ударил беглеца по голове толстым томом Лэси Украинки. «Завтра шоб вывчыв Писню Тракторысткы! На памъять!» – зло крикнул он. Беднягу затолкали в кабинку с надписью «ПРОСВITA».
Россияне обомлели, поражённые жестокостью. Только сейчас они поняли весь ужас и страдания тех, кто отрезан от России.
За Винницей их загнали в одно купэ. «Для вашои ж бэзопасносты» – поясник проводник сквозь зубы. Однако верилось слабо.
И вот – город Львов, цель их путешествия.
Их семеро, они едут в отпуск.
Поезд подходит к вокзалу…
Часть вторая. Прощайте вы, прощайте!
— Эх, далеко мы от Родины, – сказал топ-менеджер Михайлов, открывая бутылку «Столичной»
— Э, нет, голубчик, – засмеялся видный российский историк, профессор Деникин. – Плохо Вы историю знаете. Галичане – суть русские люди, как мы. И Россию любят. Да только забила им голову бандеровская пропаганда. А как протрезвеют от дурмана, так сами же и прийдут на поклон к Путину-батюшке. Прости, скажут…
— Что-то не видно, чтоб они на поклон выходили, – сказал Гундырев, глядя в окно на два ряда автоматчиков. Журналист российского телевиденья, он привык всегда говорить правду.
— А Вы, Василий, что думаете? – спросил депутат Леонов.
Василий Семёнов, стройный и статный сотрудник спецскужб, многозначительно задумался.
— Посмотрим, – вдумчиво заметил он. Во Львов он ехал со специальным заданием, хоть и претворялся туристом. Маскировка…
— Ну, вздрогнули! – произнёс Синяев, поднимая кружку водки. Популярный певец российской эстрады, он ехал во львов с сестрой, тоже певицей.
— Вздрогнули, Колюня – кокетливо, но целомудренно просто сказала его сестра Светлана, тоже Синяева.
Пассажиры выпили водки.
— Ну, пора на выход! – сказал Михайлов. – Прощайте, братцы!
Они обнялись и разошлись. Вокруг был чужой незнакомый город.
Часть третья. У вокзала
Отойдя от вокзала, профессор Деникин увидил исполинскую статую, маячившую над городом. Она возвышалась на горе, которую когда-то назвали Замковой. А ещё раньше – Кремлёвской. Жители соорудили там крепость – копию московского Кремля, чтобы спастись от поляков и попроситься в Россию. Ясное дело, сломали Кремль львовский-то. Да и гору переименовали. Теперь, вестимое дело, бандеровские «историки» это замалчивают. Зомбируют население…
Тем временем Гундырев не терял времени. Человек действия, он подошёл к ближайшему киоску.
— Мне, матушка, водочки, – сказал он в окошко.
Продавщица – толстая «гуцулка» в расписной «хустынке» – пронзила его злым взглядом.
— Москаль… – прошипела она.
Гундырев вынул пачку банкнот. Баба заколебалась. Уж как не «нэзалэжничают» «украинцы», а на российский-то рубль падки: крепкая валюта, надёжная.
— Тысячу рублив! – с циничной жадностью крикнула бабка.
Гундырев покорно отсчитал деньги – до торгу ли теперь! Взяв бутылку, он прочитал этикетку – старая журналистская привычка. Надпись гласила: «Львiвська горiлка». Поражённый, он ещё раз перечитал этикетку. И ещё раз. Всё было на малорусском наречии. Ни одной русской надписи! Вот она, русофобия в действии. Он не мог понять, что сделал этим людям? За что они его так не любят?
Оглянувшись, он остолбенел. Бабка что-то оживлённо говорила по рации. Поминутно неслось слово «москаль». Гундырев узнал передатчик. Такие использовались в войсках НАТО. Так вот откуда ветер дует!
Он ускорил шаг.
Часть четвёртая. Первая кровь.
Семёнов действовал быстро. Через окно купе – на крышу вагона. Оттуда – на вокзал. Движения точные, размеренные. С вокзала – в ближайшую подворотню. Сбросив чекистскую форму, он переоделся. Длинные малороссийские «вуса», чуб-«осэлэдэць», шаровары и вышитая рубашка. Теперь он не будет выделяться из львовской толпы.
Идя по старинным улицам, он обдумывал детали задания. Но шум прервал размышления.
На площади, подле памятника «пророку» Шевченко, детвора играла в футбол человеческой головой. Он узнал эту голову: Михайлов, топ-менеджер. Ещё 15 минут назад они пили водку… Но что же случилось?
В толпе старый малорос в форме бандеровца описывал происшествие любопытным. Семёнов призвал на помощь знания малороссийского наречия, освоенные в Центре. И – всё понял…
К Михайлову подошла группа мужчин и спросила, как «по-украински» пуговица. А он им: «Да вы что, братишки? Опять за свою хохляцкую мову? Нет, чтоб приветить старшего брата». Но изверги не поняли простой, человеческой речи…
А голову детям дали, чтоб учились играть в футбол. Тоже националистическая пропаганда: каждый «украинец» должен быть сильным. Они тут поклоняются нацистам из «Динамо-Киев» – вспомнил Семёнов.
За годы службы ему часто доводилось терять друзей. Вот и недавно бандеровцы задушили варениками Витьку Малышева, резидента в Полтаве. Но там гиб солдат, защитник. А тут?
И ведь знал он, точно знал. Стань Михайлов на колени, попроси пощады – может, и не убили б националисты. Ну заковали б в цепи, ну в яму бросили б… Но он знал также, что это невозможно. Не станет русский топ-менеджер на колени. Никогда. Это так же невозможно, как и представить, чтоб российский журналист солгал.
Семёнов глотнул водки и пошёл прочь.
Часть пятая. «Москали!»
Дома старинные, красивые. И от этой красоты Колюне со Светой захотелось петь. Радостный – как, бывало, на сцене – Коля ударил по струнам балалайки. «Эх, ва-аленки, валенки! Не подшиты стареньки!» – запели они хором.
На мгновение площадь притихла.
— Москали! – заплакал ребёнок.
— Москали!!! – подхватила женщина в «хустынке» и «вышиванках».
— МОСКАЛИ!!! – заревела толпа.
Артистов окружили.
— Повисымо москалив! – кричали одни.
— Розирвэмо их на части! – возражали другие.
— Ни, спалымо жывымы! – горланили третьи.
Глаза у всех были налиты кровью.
— Тыхо! – раздался властный голос.
Тяжело переваливаясь с ноги на ногу, на площадь вышел грузный человек в форме эсэсовца «Галычына». «Отар, Отар идэ», – зашептали малоросы.
Отар оценивающе посмотрел на россиян.
— Трэба прынесты их в жертву нашему учытелю, – сказал он, указывая на «замковую» гору. На горе возвышался гигантский памятник Стэпану Бандэре.
Беснующуяся толпа замахала «Заповитами» Тараса Шевченко. Колюню и Свету связали и уволокли.
А тем временем Леонов искал улицу Лермонтова. Российский депутат, он любил великого поэта и всегда ему поклонялся. Но карта города, видимо, устарела. Вместо улицы Лермонтова он всё время попадал на «вулыцу» Джохара Дудаева. Рядом должна быть улица Кутузова. Но вместо неё – «провулок» Наполеона. Неужели… Страшная догадка осенила Леонова. Переименовали! Лермонтова переименовали и Кутузова. Конечно, Дудаев с Наполеоном для них «свои». Ведь эти два врага были «украинцами».
Ошеломлённый, он не протестовал, когда два полицейских проверили документы.
— Дэпутат Государтствэнной Думы, – прочитал один с малороссийским акцентом. Полицай задумался.
— Крови багато, – сказал он наконец. – Пидийдэ.
— Так цэ ж нэ младэнэц, – возразил второй.
— Та ничого, – успокоил первый. – Скоро дэнь народжэння Пророка, а у мэнэ диты щэ борщу нэ йилы.
Леонов не знал обычаев малоросов. Каждый год, на день рождения Тараса Шевченко вся малороссийская семья собирается за столом. Глава рассказывает детям про «разрушение» Запорожской Сечи. Потом читает «священную» книгу – Кобзар. Затем все едят малороссийский «борщ» – горячий красный суп, сваренный на крови русскоязычных младенцев. Вот почему во Львове нет русскоязычных младенцев. А которые уцелели – выучили «мову» и перестали быть русскоязычными. Вот и пришлось заменить их на туристов из России.
Полицаи заломили Леонову руки за спину.
Часть шестая. Погоня в горячей крови
Гундырев не шёл а бежал. За ним гнались очумелые фанатики. Над головой свистели камни, вилы и пули натовских обрезов. «Москаль! Московская собака!» – кричали разъярённые малоросы. Почуяв Русскоязычного Человека, собаки ринулись в погоню. Ещё мгновение – и догонят! Гундырев сжал в руке образок Путина. «Спаси, Владимир Владимирович» – прошептал он, теряя силы. В ту же минуту булыжник попал ему в голову. Падая, Гундырев услышал сдавленный голос: «Сюда, браток! Ползи!».
Он пополз. Через минуту был в тёмном сыром подвале. На улице бесновалась толпа. Потеряв журналиста из виду, они ушли искать новую жертву. Обнаружив профессора Деникина, они принялись пинать его ногами.
— Братцы, да я же из МОСКВЫ! – говорил учёных, тщетно взывая к разуму обидчиков. – Мы же суть братья: я – старший, а вы – младшие. И никто ведь вам, хохлам, не запрещает пользоваться вашим наречием и коверкать русский. Хоть в деревне, хоть на рынках. А-а-а!
Малоросам чужда толерантность. У них в голове один национализм. Где им до российской терпимости! Где им до московского уважения к другим!
Часть седьмая. В подвале
Гундырев не сразу привык к темноте. Рядом с ним был перевязанный человек. Незнакомец бил его по щекам и поил водкой. «Русскоязычный! Наш!» – радостно шептал спаситель.
— Да, я с Российского телевиденья, – прошевелил губами журналист.
— Телевиденье… российское… – с нежностью выговорил незнакомец. Так произносят имя любимой. – Сколько лет уж я его не видывал! Как началась «нэзалэжнисть», так и отключили, заткнули рот. Ни одной русской газеты! Русские школы сожгли вместе с учениками. А кто протестовал – тем на шею собрание сочинений Пушкина, да в пруд. Не многие выплывали. А выплывешь – «украинский» учить заставят.
— А тебя как звать-то? – обнял беднягу Гундырев.
— Номер тристо тридцать семь. На «мове» – «трЫсто трЫдцять сим».
— Ох и задурили вам голову малорусским наречием, – вздохнул москвич.
Номер 337 заплакал.
— Ну, после покаешься, – успокоил Гундырев. – Ты сам-то львовянин?
— Куда там! Русскоязычных львовян всех повыбили. Я из Луцкого гетто збежал.
— Луцкое гетто? Для сионистов что ли?
— Да нет! – нетерпеливо пояснил номер. – Сионисты-то с ними за одно. Гетто как раз для русскоязычных.
— Так и зовётся?
— Оффициальное название: «Колония для такЫх, шо нэ володиють дэржавною мовою».
— А есть такие, кто «овладел»?
Номер 337 сплюнул.
— Предатели всегда найдутся, – пояснил он.
Часть восьмая. Горе.
Когда-то тут был Русский культурный центр. В первые дни «нэзалэжности» его окружили танками и расстреляли их гранатомётов. Теперь остались одни руины. На обгоревших стенах чернели националистические надписи. Посреди некогда роскошного актового зала стояла изуродованная статуя Пушкина: вандалы одели её в вышитую «сорочку» и вложили в рот кусок сала.
Именно сюда привёл Гундырева номер 337.
— Смотри, родимый, – прошептал он.
Кулаки Гундырева невольно сжались. Он выхватил походный блокнот и стал писать. Правда! Вот, что он должен сказать в Москве! Родину нужно предостеречь.
— А-а-а! – выкрикнул вдруг номер 337.
Из тёмного угла разрушенного здания на них надвигался бандеровец и шароварах и «вышиванках». Длинные «вуса» и «осэлэдэц» свисали до пояса.
— Назад! – в ужасе крикнул Гундырев, прячась за сломанной колонной.
— Ребята, я это, – расдался знакомый голос. Гундырев просиял – перед ним стоял Семёнов. Друзья обнялись.
— Что за маскарад? – не перестал удивляться журналист.
— Нам, чекистам, иначе нельзя, – пояснил работник органов. – Врага надо усыпить.
— П-предатель х-хохлятский! А говорил, б-будто Н-НАШ! – обрёл дар речи номер 337. – Н-ну м-муч! Р-реж!
— Полноте, – от души рассмеялся Гундырев. – Это наш парень, московский. Просто переоделся.
— Сотрудник российских органов Василий Семёнов! – отдал честь переодетый бандеровцем чекист.
— А-а-а… – облегчённо протянул 337, падая без чувств.
Но Семёнов привёл его в чувства.
— Ты – информационный источник, – пояснил Василий. – От твоих показаний зависят миллионы людей. Говори!
И бедняга заговорил. Шаг за шагом, открывались москвичам новые ужасы. Пытки, допросы, унижения.
— А коменданткой в гетто была Мэри Кристмес.
— Кристмес? – уточнил Гундырев. – Америка что ли?
— Вроде того. Феминистка.
— Ну, это одно и то же, – понимаюшхе кивнул Василий.
— За каждое слово на русском языке она отрубала палец. Вот!
Он показал изуродованные руки. Пять с половиной пальцев отсутствовали.
— Это – за русизм, – пояснил номер, указывая на половинку пальца, – Я сказал «прыйматы участь» вместо «браты участь».
Москвичи поморщились при звуках «мовы».
— А что делали, когда не хватало пальцев? Что рубили тогда?
Номер тяжело вздохнул. Москвичи поняли: о некоторых вещах лучше не спрашивать.
— Я ещё хорошо отделался, – пояснил 337…
Часть девятая. Подвиг.
Они крались по сумрачным улицам. Солнце садилось. В предзакатных лучах зловеще блистали жёлто-синие знамёна УПА-УНСО, развешенные украинствующими «нэзалэжниками».
— Осторожно! – шепнул Семёнов. Друзья спрятались за поруганный бюст Тютчева. Вовремя. По улице проехала девушка на «ровере» (малороссийской разновидности велосипеда, используемой для мучений русскоязычного населения). К заднему колесу было привязано тело профессора Деникина. Историк был ещё жив.
— Зумка! – шёпотом пояснил номер 337. – Это не худшее её зверство.
— Куда уж хуже! – нахмурились москвичи.
— Бывает! Поймала она русских военноморских офицеров и пытает: что, мол, такое «Дэнь Злукы». А кто не знал – заперла в русскоязычном ночном клубе и подожгла.
— А что за «Злукы» такой? – удивился Гундырев.
— Дык когда петлюровцы с бандеровцами объединились, чтоб наступить на права России.
— А может и правильно… – задумчиво произнёс Семёнов.
Все посмотрели на него.
— Плох тот офицер, что не знает повадки врага в лицо. Таким в НАШЕЙ армии не место.
— А которые и знали, тех того-с… в Харьков. К Серму в лапы.
— Тоже бандеровец? – спросили москвичи.
— Не просто бандэровец, а ещё и мэльныкивец, – пояснил номер. – Выгнал русскоязычных харьковчан на площадь Дзержинского и давай «мове» учить. В мороз. Кто отказался – тех водой, из шланга.
— Дзержинского?! – возмутился Семёнов. – Какое кощунство!
— Я его спасу, – добавил он.
— Кого?
— Профессора. У нас ведь, у гэбистов, как? Сам погибай, а товарища выручай…
Чекист выскочил из-за бюста. Ребром натренерованной ладони перерубил стальной трос, привязывавший профессора к велосипеду.
— Спасибо, голубчик! – без чувств произнёс историк, распластавшись на средневековой мостовой.
— О, ще москаль!!! – заревела появившаяся из-за угла толпа малоросов. В россиянина полетели раскалённые «варэныкы» (разновидность изуродованных малоросами пельменей). Масса смкнулась на Семёновым. Он пал гибелью храбрых.
Деникин отполз за бюст Тютчева. Друзья перевязали ему раны.
Часть десятая. Жертва
В костре пылали книги – Ленин, Сталин, Брежнев. Над огнём висел
огромный котёл с красной кипящей жидкостью.
— Смотрите! – вырвалось у журналиста.
В двух шагах от пламени лежал депутат госдумы Леонов. В лице – ни
кровинки. Рядом валялась повареная книга, раскрытая на странице
«борщ». На обложке краснело: «УКРАIНСЬКА ЕТНIЧНА КУХНЯ». И чуть ниже,
от руки: «Для Маркiтки вiд Змеюки, у День Народження».
На «Замковой» горе толпились малоросы. Лубяные глаза были прикованы к вершине. Там возвышался гигантская гранитная статуя Степана Бандеры. У подножия – подобие чудовищного «алтаря». Там уже суетится шаман бандеровского культа. Его лицо скрыто маской. Но все знают – это Бэд Джокер (Злой Шутник). На Майдане он такое творил с Ющенко и Тимошенко, что даже жене потом не признался. Напился русскоязычной кровушки.
Вокруг «алтаря» лежали горы апельсинов. Наколотых. К ним тянулась рука.
К ногам статуи были привязаны Света и Колюня. Бэд Джокер подошёл к ним в плотную. В руках у него была ритуальная казацкая булава…
Часть одиннадцатая. Оргия
— Видрэкысь вид собакы Путина! – зарычал Бэд Джокер, замахиваясь булавой.
— Не отрекусь! – прошептал певец. – Ни от Путина, ни даже от его собаки!
Толпа зашумела.
— Ну, тоди видрэкысь вид русского имени! – не унимался негодяй.
— Никогда!
Бэд Джокер схватил именную балалайку, подаренной Колюне Синяеву самим Лужковым. Резким ударом бандеровец разбил её о постомент. Синяев схватился за сердце – и погиб.
— Поклонысь культу Стэпана Бандэры! – крикнула толпа Светлане Синяевой.
Та промолчала. Грубые руки сорвали с неё фофудью и принялись топтать ногами.
Россияне заплакали.
— Надо действовать! – шепнул Гундырев.
— За фофудью! – крикнул он, с колаками врываясь в толпу («натовп»!) украинствующих.
Вырвав фофудью из-под ног попрателей, журналист вновь водрузил её на девушку.
— Ще москаль! – радостно крикнула толпа. Через минуту националистка Крапка Наступна уже готовила ароматный борщ с «голушкамы».
Воспользовавшись суматохой, профессор Иван Деникин прокрался к ногам бандэровской статуи и отвязал Светлану. Синяева потеряла сознание. На трясушхихся руках, нёс её профессор с поля боя. Номер 337 ринулся за ними, но был схвачен.
— Ну що, москалыку? – злорадно выговорил петлюровец Дали Будэ. – Думав вид нас втекты? Тэпэр одниею Мэри Кристмэс не отделаешься.
Номер 337 испуганно задрожал.
— В Тэрнопиль ёго, – распорядился подоспевший Отар. – до Зо-Зо!
— Т-только н-не эт-то! – зарыдал номер.
Часть последняя. Спасение
Долго бежал Деникин по «нэзалэжной» «Украине». Передвигался ночью. Днём прятался под стогами сена. Питался берёзовым соком (не успели бандэровцы берёзки-то вырубить). На плечах тяжким грузом лежала эстрадная певица. Вона приходила в сознание, видела преспупления малоросов и снова засыпала.
А преступлений было много.
В исконно российском городе Одесса малороссийский нацист Гурвиц не чтил памяти русской поэтессы Анны Ахметовой. Там же натовцы Че и Алекс-Юа домучивали остатки пророссийского населения. Бандэровка Сардинка варила борщ и «готувала» «варэныкы».
По периметру Крыма стояли висилицы с надписями на «украинской» «мове». В городе российской славы Севастополь русскую девушку Барби привязали к скале и заставили учить на память «коломыйкы» – ужасное изобретение западно-малороссийских сионистов, которым «украинцы» обычно пытают школьников.
На Донбассе путь профессора преградила гора отрезанных языков. Языки были русские. Их отрезали за нежелание произносить чудовищное слово «вализка». После трёх дней альпинизма, Деникин попал в Донецк. И обомлел. Парня, не подписавшегося на газету «Конгресса Украинских Националистов» обернули в «Комсомольскую Правду» и подожгли.
Всюду слышался русскоязычный плач.
Поздно ночью, Деникин с девушкой на спине перешёл «границу», искусственно отделившую малоросов от старших братьев. Русские пограничники встретили теплом. Проверив и допросив (не шпион ли киевский?) обняли и препроводили в Москву. Синяева пришла в себя. Увидив газету на грамотном русском языке, она разрыдалась. Дома!
КОНЕЦ ПОУЧИТЕЛЬНОЙ ИСТОРИИ
В купэ их было семеро. Семеро Россиян. Из России. Поезд подъезжал ко Львову. Позади остались многие километры пути. Всё осталось в памяти. И российская граница… Пограничники жали им руки, обнимали. «Рисковые вы, шебутные!» – говорили они. И вздыхали: не знаете, на что идёте.
Украинский «нэзалэжный кордон»… Злобные враждебные взгляды. Обыск. Конфискуют пистолеты и портреты Путина. Но прикладами не бьют – боятся: русские-то пограничники – рядом, чуть что – вступятся.
И поезд въезжает в «Украину». По бокам – заброшенные без российского сырья заводы. Всюду – «жёлто-блакытные» флаги, памятники Бандере и Тарасу Шевченко.
В Днепропетровске они увидели серые колонны русскоязычного населения. Их загоняли в закрытые «телячьи» вагоны и отправляли на принудительные курсы украинского. Увидив российский вагон, один из несчастных вырвался от охранников и побежал. «Братцы! – кричал он, хватаясь за открытое окно купэ, – Наши! Братушки! Не бросайте меня!». Но было поздно. Подбежали охранники. Один ударил беглеца по голове толстым томом Лэси Украинки. «Завтра шоб вывчыв Писню Тракторысткы! На памъять!» – зло крикнул он. Беднягу затолкали в кабинку с надписью «ПРОСВITA».
Россияне обомлели, поражённые жестокостью. Только сейчас они поняли весь ужас и страдания тех, кто отрезан от России.
За Винницей их загнали в одно купэ. «Для вашои ж бэзопасносты» – поясник проводник сквозь зубы. Однако верилось слабо.
И вот – город Львов, цель их путешествия.
Их семеро, они едут в отпуск.
Поезд подходит к вокзалу…
Часть вторая. Прощайте вы, прощайте!
— Эх, далеко мы от Родины, – сказал топ-менеджер Михайлов, открывая бутылку «Столичной»
— Э, нет, голубчик, – засмеялся видный российский историк, профессор Деникин. – Плохо Вы историю знаете. Галичане – суть русские люди, как мы. И Россию любят. Да только забила им голову бандеровская пропаганда. А как протрезвеют от дурмана, так сами же и прийдут на поклон к Путину-батюшке. Прости, скажут…
— Что-то не видно, чтоб они на поклон выходили, – сказал Гундырев, глядя в окно на два ряда автоматчиков. Журналист российского телевиденья, он привык всегда говорить правду.
— А Вы, Василий, что думаете? – спросил депутат Леонов.
Василий Семёнов, стройный и статный сотрудник спецскужб, многозначительно задумался.
— Посмотрим, – вдумчиво заметил он. Во Львов он ехал со специальным заданием, хоть и претворялся туристом. Маскировка…
— Ну, вздрогнули! – произнёс Синяев, поднимая кружку водки. Популярный певец российской эстрады, он ехал во львов с сестрой, тоже певицей.
— Вздрогнули, Колюня – кокетливо, но целомудренно просто сказала его сестра Светлана, тоже Синяева.
Пассажиры выпили водки.
— Ну, пора на выход! – сказал Михайлов. – Прощайте, братцы!
Они обнялись и разошлись. Вокруг был чужой незнакомый город.
Часть третья. У вокзала
Отойдя от вокзала, профессор Деникин увидил исполинскую статую, маячившую над городом. Она возвышалась на горе, которую когда-то назвали Замковой. А ещё раньше – Кремлёвской. Жители соорудили там крепость – копию московского Кремля, чтобы спастись от поляков и попроситься в Россию. Ясное дело, сломали Кремль львовский-то. Да и гору переименовали. Теперь, вестимое дело, бандеровские «историки» это замалчивают. Зомбируют население…
Тем временем Гундырев не терял времени. Человек действия, он подошёл к ближайшему киоску.
— Мне, матушка, водочки, – сказал он в окошко.
Продавщица – толстая «гуцулка» в расписной «хустынке» – пронзила его злым взглядом.
— Москаль… – прошипела она.
Гундырев вынул пачку банкнот. Баба заколебалась. Уж как не «нэзалэжничают» «украинцы», а на российский-то рубль падки: крепкая валюта, надёжная.
— Тысячу рублив! – с циничной жадностью крикнула бабка.
Гундырев покорно отсчитал деньги – до торгу ли теперь! Взяв бутылку, он прочитал этикетку – старая журналистская привычка. Надпись гласила: «Львiвська горiлка». Поражённый, он ещё раз перечитал этикетку. И ещё раз. Всё было на малорусском наречии. Ни одной русской надписи! Вот она, русофобия в действии. Он не мог понять, что сделал этим людям? За что они его так не любят?
Оглянувшись, он остолбенел. Бабка что-то оживлённо говорила по рации. Поминутно неслось слово «москаль». Гундырев узнал передатчик. Такие использовались в войсках НАТО. Так вот откуда ветер дует!
Он ускорил шаг.
Часть четвёртая. Первая кровь.
Семёнов действовал быстро. Через окно купе – на крышу вагона. Оттуда – на вокзал. Движения точные, размеренные. С вокзала – в ближайшую подворотню. Сбросив чекистскую форму, он переоделся. Длинные малороссийские «вуса», чуб-«осэлэдэць», шаровары и вышитая рубашка. Теперь он не будет выделяться из львовской толпы.
Идя по старинным улицам, он обдумывал детали задания. Но шум прервал размышления.
На площади, подле памятника «пророку» Шевченко, детвора играла в футбол человеческой головой. Он узнал эту голову: Михайлов, топ-менеджер. Ещё 15 минут назад они пили водку… Но что же случилось?
В толпе старый малорос в форме бандеровца описывал происшествие любопытным. Семёнов призвал на помощь знания малороссийского наречия, освоенные в Центре. И – всё понял…
К Михайлову подошла группа мужчин и спросила, как «по-украински» пуговица. А он им: «Да вы что, братишки? Опять за свою хохляцкую мову? Нет, чтоб приветить старшего брата». Но изверги не поняли простой, человеческой речи…
А голову детям дали, чтоб учились играть в футбол. Тоже националистическая пропаганда: каждый «украинец» должен быть сильным. Они тут поклоняются нацистам из «Динамо-Киев» – вспомнил Семёнов.
За годы службы ему часто доводилось терять друзей. Вот и недавно бандеровцы задушили варениками Витьку Малышева, резидента в Полтаве. Но там гиб солдат, защитник. А тут?
И ведь знал он, точно знал. Стань Михайлов на колени, попроси пощады – может, и не убили б националисты. Ну заковали б в цепи, ну в яму бросили б… Но он знал также, что это невозможно. Не станет русский топ-менеджер на колени. Никогда. Это так же невозможно, как и представить, чтоб российский журналист солгал.
Семёнов глотнул водки и пошёл прочь.
Часть пятая. «Москали!»
Дома старинные, красивые. И от этой красоты Колюне со Светой захотелось петь. Радостный – как, бывало, на сцене – Коля ударил по струнам балалайки. «Эх, ва-аленки, валенки! Не подшиты стареньки!» – запели они хором.
На мгновение площадь притихла.
— Москали! – заплакал ребёнок.
— Москали!!! – подхватила женщина в «хустынке» и «вышиванках».
— МОСКАЛИ!!! – заревела толпа.
Артистов окружили.
— Повисымо москалив! – кричали одни.
— Розирвэмо их на части! – возражали другие.
— Ни, спалымо жывымы! – горланили третьи.
Глаза у всех были налиты кровью.
— Тыхо! – раздался властный голос.
Тяжело переваливаясь с ноги на ногу, на площадь вышел грузный человек в форме эсэсовца «Галычына». «Отар, Отар идэ», – зашептали малоросы.
Отар оценивающе посмотрел на россиян.
— Трэба прынесты их в жертву нашему учытелю, – сказал он, указывая на «замковую» гору. На горе возвышался гигантский памятник Стэпану Бандэре.
Беснующуяся толпа замахала «Заповитами» Тараса Шевченко. Колюню и Свету связали и уволокли.
А тем временем Леонов искал улицу Лермонтова. Российский депутат, он любил великого поэта и всегда ему поклонялся. Но карта города, видимо, устарела. Вместо улицы Лермонтова он всё время попадал на «вулыцу» Джохара Дудаева. Рядом должна быть улица Кутузова. Но вместо неё – «провулок» Наполеона. Неужели… Страшная догадка осенила Леонова. Переименовали! Лермонтова переименовали и Кутузова. Конечно, Дудаев с Наполеоном для них «свои». Ведь эти два врага были «украинцами».
Ошеломлённый, он не протестовал, когда два полицейских проверили документы.
— Дэпутат Государтствэнной Думы, – прочитал один с малороссийским акцентом. Полицай задумался.
— Крови багато, – сказал он наконец. – Пидийдэ.
— Так цэ ж нэ младэнэц, – возразил второй.
— Та ничого, – успокоил первый. – Скоро дэнь народжэння Пророка, а у мэнэ диты щэ борщу нэ йилы.
Леонов не знал обычаев малоросов. Каждый год, на день рождения Тараса Шевченко вся малороссийская семья собирается за столом. Глава рассказывает детям про «разрушение» Запорожской Сечи. Потом читает «священную» книгу – Кобзар. Затем все едят малороссийский «борщ» – горячий красный суп, сваренный на крови русскоязычных младенцев. Вот почему во Львове нет русскоязычных младенцев. А которые уцелели – выучили «мову» и перестали быть русскоязычными. Вот и пришлось заменить их на туристов из России.
Полицаи заломили Леонову руки за спину.
Часть шестая. Погоня в горячей крови
Гундырев не шёл а бежал. За ним гнались очумелые фанатики. Над головой свистели камни, вилы и пули натовских обрезов. «Москаль! Московская собака!» – кричали разъярённые малоросы. Почуяв Русскоязычного Человека, собаки ринулись в погоню. Ещё мгновение – и догонят! Гундырев сжал в руке образок Путина. «Спаси, Владимир Владимирович» – прошептал он, теряя силы. В ту же минуту булыжник попал ему в голову. Падая, Гундырев услышал сдавленный голос: «Сюда, браток! Ползи!».
Он пополз. Через минуту был в тёмном сыром подвале. На улице бесновалась толпа. Потеряв журналиста из виду, они ушли искать новую жертву. Обнаружив профессора Деникина, они принялись пинать его ногами.
— Братцы, да я же из МОСКВЫ! – говорил учёных, тщетно взывая к разуму обидчиков. – Мы же суть братья: я – старший, а вы – младшие. И никто ведь вам, хохлам, не запрещает пользоваться вашим наречием и коверкать русский. Хоть в деревне, хоть на рынках. А-а-а!
Малоросам чужда толерантность. У них в голове один национализм. Где им до российской терпимости! Где им до московского уважения к другим!
Часть седьмая. В подвале
Гундырев не сразу привык к темноте. Рядом с ним был перевязанный человек. Незнакомец бил его по щекам и поил водкой. «Русскоязычный! Наш!» – радостно шептал спаситель.
— Да, я с Российского телевиденья, – прошевелил губами журналист.
— Телевиденье… российское… – с нежностью выговорил незнакомец. Так произносят имя любимой. – Сколько лет уж я его не видывал! Как началась «нэзалэжнисть», так и отключили, заткнули рот. Ни одной русской газеты! Русские школы сожгли вместе с учениками. А кто протестовал – тем на шею собрание сочинений Пушкина, да в пруд. Не многие выплывали. А выплывешь – «украинский» учить заставят.
— А тебя как звать-то? – обнял беднягу Гундырев.
— Номер тристо тридцать семь. На «мове» – «трЫсто трЫдцять сим».
— Ох и задурили вам голову малорусским наречием, – вздохнул москвич.
Номер 337 заплакал.
— Ну, после покаешься, – успокоил Гундырев. – Ты сам-то львовянин?
— Куда там! Русскоязычных львовян всех повыбили. Я из Луцкого гетто збежал.
— Луцкое гетто? Для сионистов что ли?
— Да нет! – нетерпеливо пояснил номер. – Сионисты-то с ними за одно. Гетто как раз для русскоязычных.
— Так и зовётся?
— Оффициальное название: «Колония для такЫх, шо нэ володиють дэржавною мовою».
— А есть такие, кто «овладел»?
Номер 337 сплюнул.
— Предатели всегда найдутся, – пояснил он.
Часть восьмая. Горе.
Когда-то тут был Русский культурный центр. В первые дни «нэзалэжности» его окружили танками и расстреляли их гранатомётов. Теперь остались одни руины. На обгоревших стенах чернели националистические надписи. Посреди некогда роскошного актового зала стояла изуродованная статуя Пушкина: вандалы одели её в вышитую «сорочку» и вложили в рот кусок сала.
Именно сюда привёл Гундырева номер 337.
— Смотри, родимый, – прошептал он.
Кулаки Гундырева невольно сжались. Он выхватил походный блокнот и стал писать. Правда! Вот, что он должен сказать в Москве! Родину нужно предостеречь.
— А-а-а! – выкрикнул вдруг номер 337.
Из тёмного угла разрушенного здания на них надвигался бандеровец и шароварах и «вышиванках». Длинные «вуса» и «осэлэдэц» свисали до пояса.
— Назад! – в ужасе крикнул Гундырев, прячась за сломанной колонной.
— Ребята, я это, – расдался знакомый голос. Гундырев просиял – перед ним стоял Семёнов. Друзья обнялись.
— Что за маскарад? – не перестал удивляться журналист.
— Нам, чекистам, иначе нельзя, – пояснил работник органов. – Врага надо усыпить.
— П-предатель х-хохлятский! А говорил, б-будто Н-НАШ! – обрёл дар речи номер 337. – Н-ну м-муч! Р-реж!
— Полноте, – от души рассмеялся Гундырев. – Это наш парень, московский. Просто переоделся.
— Сотрудник российских органов Василий Семёнов! – отдал честь переодетый бандеровцем чекист.
— А-а-а… – облегчённо протянул 337, падая без чувств.
Но Семёнов привёл его в чувства.
— Ты – информационный источник, – пояснил Василий. – От твоих показаний зависят миллионы людей. Говори!
И бедняга заговорил. Шаг за шагом, открывались москвичам новые ужасы. Пытки, допросы, унижения.
— А коменданткой в гетто была Мэри Кристмес.
— Кристмес? – уточнил Гундырев. – Америка что ли?
— Вроде того. Феминистка.
— Ну, это одно и то же, – понимаюшхе кивнул Василий.
— За каждое слово на русском языке она отрубала палец. Вот!
Он показал изуродованные руки. Пять с половиной пальцев отсутствовали.
— Это – за русизм, – пояснил номер, указывая на половинку пальца, – Я сказал «прыйматы участь» вместо «браты участь».
Москвичи поморщились при звуках «мовы».
— А что делали, когда не хватало пальцев? Что рубили тогда?
Номер тяжело вздохнул. Москвичи поняли: о некоторых вещах лучше не спрашивать.
— Я ещё хорошо отделался, – пояснил 337…
Часть девятая. Подвиг.
Они крались по сумрачным улицам. Солнце садилось. В предзакатных лучах зловеще блистали жёлто-синие знамёна УПА-УНСО, развешенные украинствующими «нэзалэжниками».
— Осторожно! – шепнул Семёнов. Друзья спрятались за поруганный бюст Тютчева. Вовремя. По улице проехала девушка на «ровере» (малороссийской разновидности велосипеда, используемой для мучений русскоязычного населения). К заднему колесу было привязано тело профессора Деникина. Историк был ещё жив.
— Зумка! – шёпотом пояснил номер 337. – Это не худшее её зверство.
— Куда уж хуже! – нахмурились москвичи.
— Бывает! Поймала она русских военноморских офицеров и пытает: что, мол, такое «Дэнь Злукы». А кто не знал – заперла в русскоязычном ночном клубе и подожгла.
— А что за «Злукы» такой? – удивился Гундырев.
— Дык когда петлюровцы с бандеровцами объединились, чтоб наступить на права России.
— А может и правильно… – задумчиво произнёс Семёнов.
Все посмотрели на него.
— Плох тот офицер, что не знает повадки врага в лицо. Таким в НАШЕЙ армии не место.
— А которые и знали, тех того-с… в Харьков. К Серму в лапы.
— Тоже бандеровец? – спросили москвичи.
— Не просто бандэровец, а ещё и мэльныкивец, – пояснил номер. – Выгнал русскоязычных харьковчан на площадь Дзержинского и давай «мове» учить. В мороз. Кто отказался – тех водой, из шланга.
— Дзержинского?! – возмутился Семёнов. – Какое кощунство!
— Я его спасу, – добавил он.
— Кого?
— Профессора. У нас ведь, у гэбистов, как? Сам погибай, а товарища выручай…
Чекист выскочил из-за бюста. Ребром натренерованной ладони перерубил стальной трос, привязывавший профессора к велосипеду.
— Спасибо, голубчик! – без чувств произнёс историк, распластавшись на средневековой мостовой.
— О, ще москаль!!! – заревела появившаяся из-за угла толпа малоросов. В россиянина полетели раскалённые «варэныкы» (разновидность изуродованных малоросами пельменей). Масса смкнулась на Семёновым. Он пал гибелью храбрых.
Деникин отполз за бюст Тютчева. Друзья перевязали ему раны.
Часть десятая. Жертва
В костре пылали книги – Ленин, Сталин, Брежнев. Над огнём висел
огромный котёл с красной кипящей жидкостью.
— Смотрите! – вырвалось у журналиста.
В двух шагах от пламени лежал депутат госдумы Леонов. В лице – ни
кровинки. Рядом валялась повареная книга, раскрытая на странице
«борщ». На обложке краснело: «УКРАIНСЬКА ЕТНIЧНА КУХНЯ». И чуть ниже,
от руки: «Для Маркiтки вiд Змеюки, у День Народження».
На «Замковой» горе толпились малоросы. Лубяные глаза были прикованы к вершине. Там возвышался гигантская гранитная статуя Степана Бандеры. У подножия – подобие чудовищного «алтаря». Там уже суетится шаман бандеровского культа. Его лицо скрыто маской. Но все знают – это Бэд Джокер (Злой Шутник). На Майдане он такое творил с Ющенко и Тимошенко, что даже жене потом не признался. Напился русскоязычной кровушки.
Вокруг «алтаря» лежали горы апельсинов. Наколотых. К ним тянулась рука.
К ногам статуи были привязаны Света и Колюня. Бэд Джокер подошёл к ним в плотную. В руках у него была ритуальная казацкая булава…
Часть одиннадцатая. Оргия
— Видрэкысь вид собакы Путина! – зарычал Бэд Джокер, замахиваясь булавой.
— Не отрекусь! – прошептал певец. – Ни от Путина, ни даже от его собаки!
Толпа зашумела.
— Ну, тоди видрэкысь вид русского имени! – не унимался негодяй.
— Никогда!
Бэд Джокер схватил именную балалайку, подаренной Колюне Синяеву самим Лужковым. Резким ударом бандеровец разбил её о постомент. Синяев схватился за сердце – и погиб.
— Поклонысь культу Стэпана Бандэры! – крикнула толпа Светлане Синяевой.
Та промолчала. Грубые руки сорвали с неё фофудью и принялись топтать ногами.
Россияне заплакали.
— Надо действовать! – шепнул Гундырев.
— За фофудью! – крикнул он, с колаками врываясь в толпу («натовп»!) украинствующих.
Вырвав фофудью из-под ног попрателей, журналист вновь водрузил её на девушку.
— Ще москаль! – радостно крикнула толпа. Через минуту националистка Крапка Наступна уже готовила ароматный борщ с «голушкамы».
Воспользовавшись суматохой, профессор Иван Деникин прокрался к ногам бандэровской статуи и отвязал Светлану. Синяева потеряла сознание. На трясушхихся руках, нёс её профессор с поля боя. Номер 337 ринулся за ними, но был схвачен.
— Ну що, москалыку? – злорадно выговорил петлюровец Дали Будэ. – Думав вид нас втекты? Тэпэр одниею Мэри Кристмэс не отделаешься.
Номер 337 испуганно задрожал.
— В Тэрнопиль ёго, – распорядился подоспевший Отар. – до Зо-Зо!
— Т-только н-не эт-то! – зарыдал номер.
Часть последняя. Спасение
Долго бежал Деникин по «нэзалэжной» «Украине». Передвигался ночью. Днём прятался под стогами сена. Питался берёзовым соком (не успели бандэровцы берёзки-то вырубить). На плечах тяжким грузом лежала эстрадная певица. Вона приходила в сознание, видела преспупления малоросов и снова засыпала.
А преступлений было много.
В исконно российском городе Одесса малороссийский нацист Гурвиц не чтил памяти русской поэтессы Анны Ахметовой. Там же натовцы Че и Алекс-Юа домучивали остатки пророссийского населения. Бандэровка Сардинка варила борщ и «готувала» «варэныкы».
По периметру Крыма стояли висилицы с надписями на «украинской» «мове». В городе российской славы Севастополь русскую девушку Барби привязали к скале и заставили учить на память «коломыйкы» – ужасное изобретение западно-малороссийских сионистов, которым «украинцы» обычно пытают школьников.
На Донбассе путь профессора преградила гора отрезанных языков. Языки были русские. Их отрезали за нежелание произносить чудовищное слово «вализка». После трёх дней альпинизма, Деникин попал в Донецк. И обомлел. Парня, не подписавшегося на газету «Конгресса Украинских Националистов» обернули в «Комсомольскую Правду» и подожгли.
Всюду слышался русскоязычный плач.
Поздно ночью, Деникин с девушкой на спине перешёл «границу», искусственно отделившую малоросов от старших братьев. Русские пограничники встретили теплом. Проверив и допросив (не шпион ли киевский?) обняли и препроводили в Москву. Синяева пришла в себя. Увидив газету на грамотном русском языке, она разрыдалась. Дома!
КОНЕЦ ПОУЧИТЕЛЬНОЙ ИСТОРИИ
Начинаем паковать
Елку нарядили, интерьер украсили, осталось только празднично оформить многочисленные свертки, коробки и пакеты с подарками близким и не очень родственникам, друзьям и любимым.
Можно, конечно, отделаться и традиционной упаковочной бумагой с бантами из декоративной ленты. Но, согласитесь, это скучно и никому не запомнится. Применив фантазию и на первый взгляд неожиданные подручные средства, можно сделать уникальный и очень личный дизайн упаковки новогоднего или рождественского подарка.
Читать дальше →
Можно, конечно, отделаться и традиционной упаковочной бумагой с бантами из декоративной ленты. Но, согласитесь, это скучно и никому не запомнится. Применив фантазию и на первый взгляд неожиданные подручные средства, можно сделать уникальный и очень личный дизайн упаковки новогоднего или рождественского подарка.
Читать дальше →
Китайцы в чай носки кладут
Один гражданин заказал себе на китайском сайте элитный чай (непонятно только, нафига). Пришел основательный брикет, довольно стремный на вид. Но еще интереснее, что в пачке в довесок находилась какая-то тряпка. Может это носки сборщика листьев, в которых он весь день проходил? А может специальный папирус, который курить надо?
Читать дальше →
Читать дальше →
Отшельники
Отшельники — люди, которые живут или мечтают жить не так как все, а так как им хочется, как призывает их природа и предназначение. Многие из них были разочарованы обществом, другие же просто решили прекратить контакты с внешним миром. А вы бы смогли жить подобным образом?
30 лет в горах Аляски. После долгих лет службы в военном флоте и работы в качестве механика американец Ричард Проеннеке избрал довольно необычный способ отдыхать на пенсии. Он выстроил хижину высоко в горах Аляски, в живописном месте под названием Твин Лейкс. Там он прожил почти тридцать лет – вплоть до самой своей смерти. Надо отметить, что отшельник не до конца отрезал себя от внешнего мира: несколько раз он совершал длительное путешествие в штат Айову, к своим родственникам. Однако большую часть своей жизни он провел в полном одиночестве в дикой глуши. Он охотился, рыбачил и изучал природу, открыв в себе прирожденного натуралиста. Эпизоды своей отшельнической жизни Проеннеке записывал на пленку, которая в последствии была смонтирована в серию документальных фильмов «Один в диких условиях». Его записи были адаптированы под несколько книг, и, кроме того, он написал несколько важных статей в области метеорологии и биологии.
Во времена Вьетнамской войны, когда бомба убила жену и двоих его сыновей, сорокадвухлетний вьетнамец Хо Ван Танн убежал в джунгли вместе с единственным оставшимся в живых двухлетним сыном. Там оба и остались жить на ближайшие 40 лет, и даже известия от родственников об окончании войны не заставили отшельника-отца вернуться обратно в жестокий мир людей. Совсем недавно – в августе 2013 год – рабочие из соседней деревни обнаружили джунглях сорокадвухлетнего мужчину и его престарелого отца. Они уже слабо понимали местный язык, были истощены и выглядели абсолютными дикарями. Все эти годы они жили в простецкой хижине и питались, в основном, лишь кореньями, кукурузой и дикими плодами.
Так как состояние старика-отца вызывало опасение, после обнаружения он был отправлен в больницу. Обоим мужчинам теперь предстоит попытка социализации в современном обществе.
Семья Лыковых: жизнь в глухой Тайге В свое время эта история занимала первые полосы всех советских газет. В 1978 году геологи во время одной из экспедиций в удаленном уголке Тайги вместо минеральных залежей обнаружили семью из шести человек, которая жила в лесу вот уже сорок лет. Карп Лыков и его семья были староверами. Еще во времена революции многие староверы бежали в Сибирь, спасаясь от преследования коммунистов; одними из таких беженцев были и Лыковы. В 1936 году произошла трагедия: брат Лыкова-старшего был расстрелян. Спасаясь от сталинских репрессий, семейство бежало в лес… Со своими скромными пожитками Лыковы уходили все дальше и дальше от общества, остановившись лишь в паре сотен километров от границы с Монголией. Муж, жена и четверо их детей (двое были рождены уже в Тайге) жили лишь тем, что выращивали или отлавливали в охоте. Они нередко голодали; мать семейства умерла от истощения в 1961 году после того, так в очередной раз отдала свою порцию еды детям. Лыковы и слыхом не слыхивали ни о полетах на Луну, ни даже о Великой отечественной войне. Такие мелочи современного мира, как целлофановые пакеты, приводили их в полный восторг. За все эти годы младшие дети начали говорить на диалекте, в котором лишь с трудом возможно было опознать русский язык. После того, как геологи вошли с Лыковыми в контакт, члены семьи мало-помалу начали им доверять, однако, будучи глубоко религиозными, они отказались покидать свой оторванный от общества дом.
В течение нескольких последующих лет трое из четверых детей умерли. Двое скончались от проблем с почками, вызванными долгими годами недоедания. Третьего убила пневмония; от медицинской помощи он наотрез отказался. Отец их умер в 1988 году. Агафья Лыкова, последняя из семьи, все еще живет на том же месте в полном одиночестве. Сейчас ей почти семьдесят лет, и за всю свою жизнь она ни разу не покидала пределов своего родного таежного края.
Японский партизан, который так и не сдал позиции В далеком 1944 году японская армия отправила лейтенанта Хироо Оноду и несколько других отрядов на малонаселенный Филиппинский остров Лубанг, чтобы вести партизанскую войну. И, хотя довольно скоро после этого Вторая мировая война была окончена, ни Оноде, ни его людям об этом не сообщили, и они так и остались жить и воевать среди джунглей на тридцать лет вперед. В октябре 1945 года японское правительство попыталось оповестить о конце солдат, прятавшихся в глубоких дебрях, однако Онода и его сотоварищи приняли новостные газеты и листовки, сбрасываемые с пролетавших самолетов, за вражескую пропаганду. И, хотя они прочитали все новости до последнего слова, они решили не сдаваться до тех пор, пока не получат приказ от своего главнокомандующего. И, хотя на их поиски были направлены отряды, обнаружить партизан так и не удалось. За долгие годы все соратники Оноды умерли, а один из них решил сдаться и тайком скрылся. Следующие двадцать лет Онода жил в одиночестве, став легендой среди японских и филиппинских солдат, уверенных в его смерти. В 1974 году его случайно встретил молодой путешественник Норио Сузуки. Он попытался убедить несгибаемого солдата лично в том, что война окончена, но Онода ему так и не поверил. Сузуки пришлось разыскать главнокомандующего Онодо и организовать между ними встречу. Когда Онодо узнал правду, он был потрясен до глубины души. Властями Японии он был провозглашен герои, и он был прощен за убийства филиппинцев, которые он совершал, находясь на острове. Однако влиться в современное японское общество Оноде так и не удалось. В итоге он переехал жить в Бразилию. После переезда в Бразилию он вел довольно активную общественную жизнь, со временем организовав и возглавив общество бразильских японцев. Параллельно он разводил скот на ферме: немалый фронт работ для пожилого уже человека. Там же Онода и женился. Когда возраст не позволял ему уже работать на ферме, Онода вернулся на родину: на Хоккайдо он организовал школу для трудных подростков, где водит их в походы и учит не только науке выживанию в суровой природе, но и дисциплине и взаимовыручке. За успешную работу с молодёжью в ноябре 1999 года Онода был награждён премией в области социального воспитания Министерства культуры, образования и спорта Японии. Сейчас ему за 90, но он продолжает работать с трудными подростками, читать лекции в университетах, участвовать в общественной деятельности в Японии и Бразилии, заниматься благотворительностью на Филиппинах (с которыми так долго воевал), писать книги и статьи Жена Оноды является председательницей Общества женщин Японии и депутатом совета префектуры Эхиме.
Последний из племени в джунглях Амазонки. Почти двадцать лет назад в бразильских джунглях был обнаружен одинокий индеец, который, судя по всему, являлся последним представителем своего племени. Попытки властей вступить с ним в контакт окончились неудачей: индеец без колебаний выпустил стрелу в грудь одного из спасателей. Надо сказать, что и ранее стремления интегрировать индейцев в общество, как правило, проваливались и заканчивались ранними смертями амазонских дикарей. В итоге власти провозгласили участок земли в пятидесяти километрах вокруг места его жительства неприкосновенным. Мужчина, которому сейчас должно быть за сорок лет, все еще ведет одинокую изолированную жизнь среди джунглей.
30 лет в горах Аляски. После долгих лет службы в военном флоте и работы в качестве механика американец Ричард Проеннеке избрал довольно необычный способ отдыхать на пенсии. Он выстроил хижину высоко в горах Аляски, в живописном месте под названием Твин Лейкс. Там он прожил почти тридцать лет – вплоть до самой своей смерти. Надо отметить, что отшельник не до конца отрезал себя от внешнего мира: несколько раз он совершал длительное путешествие в штат Айову, к своим родственникам. Однако большую часть своей жизни он провел в полном одиночестве в дикой глуши. Он охотился, рыбачил и изучал природу, открыв в себе прирожденного натуралиста. Эпизоды своей отшельнической жизни Проеннеке записывал на пленку, которая в последствии была смонтирована в серию документальных фильмов «Один в диких условиях». Его записи были адаптированы под несколько книг, и, кроме того, он написал несколько важных статей в области метеорологии и биологии.
Во времена Вьетнамской войны, когда бомба убила жену и двоих его сыновей, сорокадвухлетний вьетнамец Хо Ван Танн убежал в джунгли вместе с единственным оставшимся в живых двухлетним сыном. Там оба и остались жить на ближайшие 40 лет, и даже известия от родственников об окончании войны не заставили отшельника-отца вернуться обратно в жестокий мир людей. Совсем недавно – в августе 2013 год – рабочие из соседней деревни обнаружили джунглях сорокадвухлетнего мужчину и его престарелого отца. Они уже слабо понимали местный язык, были истощены и выглядели абсолютными дикарями. Все эти годы они жили в простецкой хижине и питались, в основном, лишь кореньями, кукурузой и дикими плодами.
Так как состояние старика-отца вызывало опасение, после обнаружения он был отправлен в больницу. Обоим мужчинам теперь предстоит попытка социализации в современном обществе.
Семья Лыковых: жизнь в глухой Тайге В свое время эта история занимала первые полосы всех советских газет. В 1978 году геологи во время одной из экспедиций в удаленном уголке Тайги вместо минеральных залежей обнаружили семью из шести человек, которая жила в лесу вот уже сорок лет. Карп Лыков и его семья были староверами. Еще во времена революции многие староверы бежали в Сибирь, спасаясь от преследования коммунистов; одними из таких беженцев были и Лыковы. В 1936 году произошла трагедия: брат Лыкова-старшего был расстрелян. Спасаясь от сталинских репрессий, семейство бежало в лес… Со своими скромными пожитками Лыковы уходили все дальше и дальше от общества, остановившись лишь в паре сотен километров от границы с Монголией. Муж, жена и четверо их детей (двое были рождены уже в Тайге) жили лишь тем, что выращивали или отлавливали в охоте. Они нередко голодали; мать семейства умерла от истощения в 1961 году после того, так в очередной раз отдала свою порцию еды детям. Лыковы и слыхом не слыхивали ни о полетах на Луну, ни даже о Великой отечественной войне. Такие мелочи современного мира, как целлофановые пакеты, приводили их в полный восторг. За все эти годы младшие дети начали говорить на диалекте, в котором лишь с трудом возможно было опознать русский язык. После того, как геологи вошли с Лыковыми в контакт, члены семьи мало-помалу начали им доверять, однако, будучи глубоко религиозными, они отказались покидать свой оторванный от общества дом.
В течение нескольких последующих лет трое из четверых детей умерли. Двое скончались от проблем с почками, вызванными долгими годами недоедания. Третьего убила пневмония; от медицинской помощи он наотрез отказался. Отец их умер в 1988 году. Агафья Лыкова, последняя из семьи, все еще живет на том же месте в полном одиночестве. Сейчас ей почти семьдесят лет, и за всю свою жизнь она ни разу не покидала пределов своего родного таежного края.
Японский партизан, который так и не сдал позиции В далеком 1944 году японская армия отправила лейтенанта Хироо Оноду и несколько других отрядов на малонаселенный Филиппинский остров Лубанг, чтобы вести партизанскую войну. И, хотя довольно скоро после этого Вторая мировая война была окончена, ни Оноде, ни его людям об этом не сообщили, и они так и остались жить и воевать среди джунглей на тридцать лет вперед. В октябре 1945 года японское правительство попыталось оповестить о конце солдат, прятавшихся в глубоких дебрях, однако Онода и его сотоварищи приняли новостные газеты и листовки, сбрасываемые с пролетавших самолетов, за вражескую пропаганду. И, хотя они прочитали все новости до последнего слова, они решили не сдаваться до тех пор, пока не получат приказ от своего главнокомандующего. И, хотя на их поиски были направлены отряды, обнаружить партизан так и не удалось. За долгие годы все соратники Оноды умерли, а один из них решил сдаться и тайком скрылся. Следующие двадцать лет Онода жил в одиночестве, став легендой среди японских и филиппинских солдат, уверенных в его смерти. В 1974 году его случайно встретил молодой путешественник Норио Сузуки. Он попытался убедить несгибаемого солдата лично в том, что война окончена, но Онода ему так и не поверил. Сузуки пришлось разыскать главнокомандующего Онодо и организовать между ними встречу. Когда Онодо узнал правду, он был потрясен до глубины души. Властями Японии он был провозглашен герои, и он был прощен за убийства филиппинцев, которые он совершал, находясь на острове. Однако влиться в современное японское общество Оноде так и не удалось. В итоге он переехал жить в Бразилию. После переезда в Бразилию он вел довольно активную общественную жизнь, со временем организовав и возглавив общество бразильских японцев. Параллельно он разводил скот на ферме: немалый фронт работ для пожилого уже человека. Там же Онода и женился. Когда возраст не позволял ему уже работать на ферме, Онода вернулся на родину: на Хоккайдо он организовал школу для трудных подростков, где водит их в походы и учит не только науке выживанию в суровой природе, но и дисциплине и взаимовыручке. За успешную работу с молодёжью в ноябре 1999 года Онода был награждён премией в области социального воспитания Министерства культуры, образования и спорта Японии. Сейчас ему за 90, но он продолжает работать с трудными подростками, читать лекции в университетах, участвовать в общественной деятельности в Японии и Бразилии, заниматься благотворительностью на Филиппинах (с которыми так долго воевал), писать книги и статьи Жена Оноды является председательницей Общества женщин Японии и депутатом совета префектуры Эхиме.
Последний из племени в джунглях Амазонки. Почти двадцать лет назад в бразильских джунглях был обнаружен одинокий индеец, который, судя по всему, являлся последним представителем своего племени. Попытки властей вступить с ним в контакт окончились неудачей: индеец без колебаний выпустил стрелу в грудь одного из спасателей. Надо сказать, что и ранее стремления интегрировать индейцев в общество, как правило, проваливались и заканчивались ранними смертями амазонских дикарей. В итоге власти провозгласили участок земли в пятидесяти километрах вокруг места его жительства неприкосновенным. Мужчина, которому сейчас должно быть за сорок лет, все еще ведет одинокую изолированную жизнь среди джунглей.
